AntonRedHeadГород грехов.
Удивительно, как 'Метрополис', фильм 1927 года - почти столетней давности, - точно передает овеянное печалью бытие своих потомков. И передает не фальшивой футуристической фурнитурой, восхитительно созданной из картона художниками-постановщиками, с огромными дворцами и эстакадами, олицетворяющими человеческий триумф и скрывающими всякую плесень. Не экстремальной точкой экспрессионизма в подаче ярких и талантливых актеров. И даже не антиутопическим бытом богемы и рабочих, пятизначных 'нумеров', словно позаимствованных у Замятина, который первым напугает читателей XX века возможностью концлагерной жизни. Но все-таки передает картина нечто среднее, своеобразный прототип мира, где человек по-прежнему - максимум просто Бог, а не Deus Ex Machina. 'Мы еще не укротители тяжелой механики', - говорит Фриц Ланг 'Метрополисом', и трудно с ним не согласиться, хоть мы и видим глазами Фредера пролетарское существование-нежитие рабочих под роскошными кварталами и, казалось бы, власть над неодушевленными двигателями. Но трудятся они буквально до смерти, пока кровожадная машина-Молох, их господин, не сожрет их. Как же так? А не правим мы промышленностью потому, что не в состоянии справиться и с подобными нам homo sapiens-ами, и с собственными чувствами и разумом, находясь в поисках посредника между ними. Куда же тут до тонко отстроенных громадин, пропахших дизелем и мазутом.
Итак, что же видит Фредер? Не библиотеки, не эдемские сады с резвящимися дивами, не стадионы с увенчанными на колоннах скульптурами атлетов. Правда, открывшаяся ему, куда печальнее - этот смертный грех затмил и любовь с первого взгляда к Марии из спрятанного впотьмах подземелий города рабочих. Или же наоборот, именно любовь довела молодого человека до безрассудства, отчего он спустился вниз, сменил белоснежные гетры на шапочку с номером 11811 и признал во всех братьев. Где правда? Да кто ее знает. Кто поймет этих белковых творений, кому вскрывшаяся горечь становится дороже беззаботной жизни в Метрополисе, городе красных фонарей. Так пусть безымянный рабочий, брат, получит порцию свободы, пока Фредер попередвигает стрелки, кое-как успевая за лампочками на циферблате, и изрядно устанет. Но волею судьбы он вновь увидит Марию и услышит ее прочтение притчи о Вавилонской башне - и все снова сведется к поиску посредника, как и в эпиграфе к фильму. Иначе притча рискует повториться из-за языковых расхождений, когда хозяин города Йо Фредерсен, он же отец Фредера, не понимает рабочих.
Нетрудно заметить, как примитивны механизмы, обеспечивающие энергией 'верхушку'. Никакой автоматизации, сплошная ручная рутина, превращающая трудовой процесс в синхронное плавание, где вместо бассейна - пульты управления и циферблаты. Каменный век какой-то с запахом нафталина, а не будущее с грандиозным ампиром и световыми шоу, на которые художник Эрих Кеттельхут истратил неимоверное количество сил и времени. Но Йо Фредерсен плевать хотел на оскотинившихся жителей дна, некогда отстроивших его рай. Властный государь, неблагодарный герой страниц Никколо Макиавелли, он не желает осыпать подневольных золотом или приоткрыть им завесу истины - чтоб знали свое место; старейшего своего слугу Иосафата не пощадил, на этих и подавно все равно. Толпы должны работать и стадами сменяться после парового гудка, равномерно уходя в клоповники отсыпаться. 'Arbeit Macht Frei', 'труд освобождает', но не научно-техническое движение вперед, равно как и просветительское. Все эти истории библейские еще развратят, не приведи Господь...
Однако Йо тоже не хватает сердца, искомого посредника, медиатора, уравнителя. По версии Ланга, вложенной в уста Марии, именно сердце способно умиротворять, как бы наивно это не было. Ладно молодой Фредер не способен укротить пылающую страсть, скомканную с жаждой разбить несправедливость. Но прошлое его отца тоже намекает нам, что под лосковым пиджаком и мрачным, но дорогим лицом тоже может скрываться досада, которую не в силах побороть никакое могущество. Он тоже подвластен машинам, более прогрессивным только лишь, в виде изобретения однорукого Ротванга - этот робот способен стать покойной Хель, матерью Фредера, и стать послушным оружием судного дня обезумевшего изобретателя. Очередной грех из семерки смертных, зависть, сжирает очередного человека, приближая Метрополис к апокалипсису, продукту обыденной лирической опустошенности. Вот и получается, что все проблемы из-за женщин, а так бы гармонично существовал этот город-государство и дальше, если бы люди не любили. Или не умели поддаваться искушениям. Но увы, нам здесь еще далеко до андроидов - а впрочем, увы ли? Ведь одни чувства способны заставить Йо Фредерсена вспомнить, что он когда-то любил и был не черствым трибуном, не диктатором, позабывшим рабочих, как у некрасовского царя в 'Железной дороге'. Позабудьте обиды, позабудьте месть и пожмите друг другу руки - так и хочется во всеуслышание протрубить, пока Смерть лично не вынесет свой приговор и не обрушит Вавилонскую башню Метрополиса из-за неумения строить социум в содружестве.
Так что о фильме 'Метрополис' говорить как о грандиозном шедевре своего поколения, высшей вехе развития немецкого киноискусства и эры беззвучия вообще, любимом кино Гитлера в конце концов, нельзя исключительно в контексте технологий. Да, он стоил кинокомпании UFA свыше пяти миллионов рейхсмарок, что обеспечило ему звание самого дорого немого фильма в истории, и является технически безупречным, во многих смыслах непревзойденным. Но за пиком футуристической фантастики Фриц Ланг заставляет задуматься - а готовы ли мы к будущему, если мы не в состоянии не только войти в ногу с кибернетикой и стимпанком, но и побороть религиозные догмы не в силах? Безнравственность побеждает, когда реклама с ночным клубом приводит к неутолимому чувству праздности, а танец в пошлом обличии от Бригитты Хельм способен довести публику до столь высокого экстаза, что та устроит побоище, как в среде неандертальцев. И это - богема... Богема, которую бригадир Грот, бородатый толстяк, своим воспитанием переплюнет. Мы входим в новый век с желанием упасть еще глубже, на дно, к несчастным работягам, живущим ради детей - этих лучиков надежды, у которых будет шанс. Однако не стоит ставить себя наравне с достижениями цивилизации, когда поступаешь методами римских понтификов. Рабство - это не сила, передает режиссер, ведь помыкающий рабами помыкаем ими же. Замкнутая система, выход из нее - лишь вещь извне, абсурд. Мировой потоп же под музыку с отголосками 'Марсельезы' или просвещение выведут искомую здесь Геббельсом социальную справедливость - выбор за человеком, не за искусственным интеллектом. Остается надеяться, что выбирающий сопоставит мысли с деяниями.
9 из 10
