Нуарный Орфей против цифрового Аида или оригинальное прочтение вечной классики
Фильм открывает фраза, произносимая голосом компьютера Альфа-60: «Реальность слишком сложна, чтобы передать словами; легенда воссоздаёт её в такой форме, которая позволит ей обойти весь мир», которая с самого начала задает формат истории. Если попробовать сформулировать её суть, то в ней отчетливо проступают очертания мифа об Орфее и Эвридике, где герой спускается в технократический Аид за возлюбленной. Путь этот в загробный мир лежит через реку забвения, испив вод которой, души утрачивают память, становясь безликой массой, покорной воле владыки. В этой версии Аида под запрет попадают не только эмоции и время, но и даже слова. Библию здесь заменил словарь разрешенных слов. Если какое-то слово из него исчезает, то вместе с ним исчезает и всё, что с ним связано. В фильме такая утопия прямо сравнивается с муравьиной колонией, являющейся идеалом с точки зрения машинной логики. В этот мир прямиком из классического нуара прибывает главный герой — во всем антипод системы. Поначалу, благодаря внешней серьезности, плащу и шляпе, он как будто гармонично вписывается в социум Альфавиля. Однако внутри него бушует огонь, который постоянно норовит вырваться наружу. Он груб, циничен, экспрессивен, прямолинеен и не чурается открытого насилия. Даже его неизменная сигарета выбивается из стерильных декораций, а её дым служит постоянным напоминанием о том, что живая плоть несовместима с чистотой компьютерного рая. Для современников, выросших на нуаре, этот вызывающе гротескный образ уже сам по себе наверняка был очевидным авторским метакомментарием: «Это кино!». А для тех, кому нужен более явный намек, уже в открывающей сцене прибытия героя в гостиницу Годар жирнейшим образом проходится по всевозможным клише нуара. Кульминацией сцены становится абсурдная драка, которая начинается с ничего и заканчивается ничем. Причем буквально ничем: если вырезать фрагменты, связанные с нападением, то догадаться о его существовании будет невозможно. Словно бинарная логика Альфавиля предпочитает игнорировать хаос, принесенный героем. Собственно, если сложить вместе два этих метакомментария («миф об Орфее» и «это кино»), то сюжет фильма превращается в рассказ о путешествии по зазеркалью современности образца 1965 года. При всей своей гротескности и абсурде, оно тем не менее оказывается если не логичной, то уж точно осознанной историей о том, как рациональность и логика стремительно вытесняют всё, что делает человека человеком. Разумеется, спустя полвека без путеводителя всех отсылок разглядеть уже невозможно. Но базовые смыслы работают и сегодня. Лично мне особенно бросилось в глаза: С первых сцен становится очевидно: фильм работает в режиме постиронии, где абсурд — один из главных авторских инструментов. Если что-то кажется бессмысленной нелепицей — скорее всего, так оно и есть, и это прямое напоминание: перед нами не хроника, а утрированная легенда. Альфавиль в принципе невозможен в координатах формальной логики. А значит, и оценивать его с точки зрения «здравого смысла» — занятие безнадежное. Сюжет полон говорящих имён и названий, некоторые из которых считываются до сих пор. Например, герой проникает в город под личиной журналиста по имени Иван Джонсон из газеты «Figaro-Pravda». В реальности «Фигаро» и «Правда» — непримиримые антагонисты, но в логике Альфавиля они легко соединяются. Это недвусмысленный намек: утопия, стремясь к абсолютной власти, с легкостью переваривает любые идеологии, сплавляя их в единую систему контроля. Управляющий городом компьютер для конструирования своей математически выверенной реальности взял всё «лучшее» от самых влиятельных идеологий эпохи. Результат — гремучая смесь фашизма, социализма и капитализма, породившая стерильный мир чистой функциональности. Отдельной иронией являются имена антагониста, создавшего местный компьютер. Когда-то его звали Леонард Носферату, но под давлением внешнего мира он стал профессором Фон Брауном. Эта метаморфоза — прозрачная и до сих пор читаемая аллегория на судьбу Германии и послевоенное устройство мира. Сразу после Первой мировой в стране зародился экспрессионизм, подаривший миру, среди прочего, «Носферату, симфонию ужаса» (1922) — квинтэссенцию чувств и эмоций. Однако в силу ряда исторических событий на смену экспрессионизму пришёл фашизм с его циничной, хищнической логикой. Его олицетворением в послевоенный период стал Вернер фон Браун — человек, который (по версии пропаганды США) просто из любви к науке создавал для рейха ракеты, применяя рабский труд. А откуда брались рабы и куда девались ракеты — его, как человека науки, особо не волновало. А после войны этот, очевидно ни в чём не виновный, человек стал отцом американской космической программы. Ещё одним ясно считываемым символом является то, что герой постоянно всё фотографирует. В контексте истории это формально объясняется легендой прикрытия — он же журналист. Однако та легкость, с которой он получает разрешения на фотофиксацию где угодно и чего угодно, наводит на мысль, что система не видит в таких действиях никакой угрозы. Получается, компьютер Альфа-60 не боится этих снимков, потому что знает: на них ничего не видно. Фотография, будучи «объективным свидетелем», фиксирует лишь фасад, но бессильна передать пустоту за ним — отсутствие чувств, любви, самой жизни. Внешне Альфавиль неотличим от обычного мегаполиса, и никакой снимок не способен выдать творящийся в нём тоталитарный ад. Эта мысль может показаться абстрактной философией, но, согласитесь, в цифровую эпоху, когда все информационные ленты по сути являются подобными фасадами, эта аллегория актуальна как никогда. Наверняка перечисленное – только верхушка айсберга, однако даже по ней можно понять, какой глыбой является эта история. Она представляет собой более чем внятное авторское высказывание о том, как легко человек может перестать быть человеком и даже не заметить этого. Резюмируя: по глубине и многослойности это безусловный шедевр, круги культурного влияния от которого расходятся по сей день. А в цифровую эпоху транслируемые им идеи стали актуальны как никогда. Однако его метауровень — дитя своего времени, из-за чего без знания исторического контекста многое проходит мимо. Только поэтому от меня — «великолепно». 9 из 10
