Хроно-блуд и ржавый Плутоний — Дед с пацаном устроили беззаконие
Хилл-Вэлли. Это не город, это генетическая ловушка, залитая дешёвым сиропом американской мечты. Здесь Марти Макфлай (которого отчаянно воплотил Майкл Дж. Фокс) задыхается в бытовом болоте. Его старик, Джордж Макфлай (Криспин Гловер) — это даже не человек, это половая тряпка с позвоночником из варёной лапши, об которую ежедневно вытирает ноги местный бабуин-переросток. Мать семейства, Лоррейн Бейнс (Лиа Томпсон), глушит тоску алкоголем, параллельно читая лицемерные проповеди о девичьей непорочности, пока старшие брат с сестрой медленно гниют в статусе пожизненных неудачников. Единственный социальный лифт для пацана — затёртая гитара, но система выплёвывает его на первом же школьном прослушивании. Выхода нет. Баки пусты. Ментор у Марти под стать этому параду уродов — Док Браун (Кристофер Ллойд), безумный маргинал от науки, собирающий машины судного дня в грязном гараже. Он выглядит так, будто пропустил через свой спинной мозг разряд в миллион вольт. И вот, когда на часах глухая ночь, а на парковке унылого торгового центра совершается сделка с краденым плутонием, реальность даёт трещину. Очередь из автомата рвёт тишину, а модифицированный кусок нержавеющей стали пробивает пространственно-временной континуум на скорости 88 миль в час, оставляя на асфальте лишь огненную блевотину. Ты в 1955 году, пацан. Теперь твоя главная проблема — не дать собственной матери затащить тебя в постель, иначе ты просто растворишься в небытии. ПЕДАГОГИЧЕСКИЙ ТЕРРОР И ЛЫСАЯ УГРОЗА Давайте поковыряемся во второстепенном сброде. Директор Стрикленд (Джеймс Толкан) — это не педагог. Это надзиратель колонии строгого режима, у которого отобрали колючую проволоку и табельное оружие. Мужик чует слабость за милю и питается чужими комплексами. Он пронзает десятилетия, не меняя ни единой поры на своей сверкающей лысине, выполняя функцию вечного жнеца подростковых надежд. Стрикленд олицетворяет железобетонную бюрократию этого провинциального чистилища. Он втаптывает в грязь любые зачатки амбиций, его словарный запас состоит исключительно из вердиктов. Каждая сцена с ним — это жёсткий акт психологического подавления, где система в его лице напоминает тебе, что ты — ничтожество по праву рождения. «Мышцы вместо мозга, навозная угроза» Теперь вскроем главную опухоль. Бифф Таннен (Томас Ф. Уилсон). Не ждите здесь гениальных многоходовочек или трагичной предыстории. Это примитивный биологический бульдозер. Его мотивация — чистая, ничем не разбавленная тяга примата к доминированию. Он не хочет захватить мир, ему нужно просто отобрать твою мелочь на обед и зажать в углу самую симпатичную самку. Гениальность этого куска мяса в его абсолютной, первобытной банальности. Он — уличная гопота, возведённая в ранг хронологической угрозы. Бифф — это раковая клетка Хилл-Вэлли, дающая метастазы через целые поколения. Таких не берут сложными интеллектуальными схемами. Таких глушат грузовиком с навозом. Именно такую уличную справедливость проповедует этот безжалостный скрипт. СЮЖЕТНАЯ ХИРУРГИЯ И ГНИЛЫЕ ПРУЖИНЫ Разрежем сценарный труп. Текст Боба Гейла и Роберта Земекиса принято считать монолитной крепостью. Каждое брошенное вскользь слово в первые полчаса — кампания по спасению башенных часов, чернокожий уборщик с мэрскими амбициями — детонирует строго по таймеру. Это убойный арсенал Чехова, бьющий без промаха. Режиссура держит ритм так, что твои зрачки не успевают сузиться. Взаимодействие маниакального Дока и вечно контуженного Марти — это чистый химический ожог, идеальное топливо для повествования. Они тащат на себе эту конструкцию с такой дикой первобытной энергией, что хочется выдать им по медали. Давайте сыпать соль на раны. Сценарные нарывы здесь сочатся псевдонаучным бредом. Физическая логика исчезающих родственников на фотографии — это дешёвый фокус для скудоумных. Если континуум сломан, брат с сестрой не будут медленно испаряться снизу вверх, словно битый пиксель на бракованном полароиде. Вселенная должна моментально схлопнуться в новую парадигму. Это не квантовая механика, это пошлый драматический таймер, вшитый белыми нитками прямо в глазное яблоко зрителя. А ливийские террористы? Группа радикалов, рассекающая по парковке спального района в Калифорнии на раздолбанном фольксвагене с гранатомётом наперевес? Это продюсерский костыль, выструганный тупым ножом. Это отрыжка категории «Б», примотанная синей изолентой к гениальному концепту. Эта дичь убивает саспенс, превращая серьёзную завязку в балаган. Но ритм фильма подобен мясорубке — он перемалывает эти косяки в однородный фарш, заставляя тебя глотать сюжет без пережёвывания. «Я посмотрел на фотографию своего отца в школьном альбоме и подумал: а дружил бы я с ним, если бы мы учились в одном классе?» © Боб Гейл — Сценарист и продюсер «Отсылки в грязи, двойные сосны вблизи» Картина дышит через свои шрамы. Посмотрите на микродетали, разбросанные по этому темпоральному полигону. Торговый центр «Две сосны». Одно неосторожное движение рулём в прошлом, снесённое к чертям дерево — и неоновая вывеска в настоящем уже другая. Это холодная, расчётливая ухмылка создателей в лицо внимательному гику. Набросок конденсатора потоковых накопителей, небрежно висящий в кадре. Музыкант из реального мира, играющий эпизодическую роль судьи с рупором, который презирает свою же собственную музыку. Полотно соткано из поп-культурного мусора и фатализма, создавая эффект тайного рукопожатия для тех, кто умеет смотреть, а не просто пускать слюни. Мы все заперты в багажнике ржавой машины времени, летящей прямо в кирпичную стену, пытаясь исправить косяки предков, которые были ещё тупее нас. Время — это не полноводная река; это асфальтовый шредер, а мы — просто куски мяса на его дымящихся покрышках. 10 из 10
