AntonRedHeadЖить.
Все было как-то… легче. Дни шли быстро, не успевая притормозить в темпе молодого безумия. Они совсем скоро улетят на войну, но сегодня им ничто не помешает радоваться жизни. Перед смертью не надышишься, говорят русские, а эти русские будто и не слышат мудрости предков. Со всей необъятной широтой своих душ Майкл, Ник и Стивен заражают маленький промышленный городок в Пенсильвании, засоренный пылью с местного завода, радостью жизни. И пусть мать одного из них кричит 'Дурак!' вслед всей кампании, а не только непоседе-сыночку, друзья посмеются и пойдут распевать 'Can't Take My Eyes Off You' Фрэнки Вэлли, махая банками с пивом и потом синхронно окатывая им здоровяка Акселя. И желание жить, мечтать, веселиться, любить все вокруг, как Ник Чеботаревич деревья на горе, - разве можно увидеть что-то более искреннее? Не найдется ни одного 'зеленого берета', кто мог бы переубедить их в коренной, ортодоксальной стороне существования. А она не так прекрасна, как хаос воображения в затуманенных страстью умах, и время покажет, что нужно было прислушаться к Ремарку например.
От всего торжества бытия становится более тошно. Стивен по православным канонам венчается в соборе, и пожилая мать плачет в сторонке то ли от счастья, то ли от осознания, что детство кончилось и впереди нескончаемый страх за будущее. Это так больно - видеть на стенах большого зала три портрета красивых и гордых мужчин в окантовке американского флага, параллельно гуляя во весь размах на русской свадьбе с плясками, фольклорной музыкой, традиционными перепалками и бескрайним столом. Какой им Вьетнам, когда жених на призыв 'Горько!' смущенно причмокивает Анджелу, а Майкл, Миша, трясет причиндалом вдоль всей улицы… Но дядя Сэм велит, значит надо брать в руки карабин, цеплять каску - и вперед, во вьетконговские джунгли, бороться за несуществующие цели из пропаганды идеологий.
Любая война является самым страшным преступлением, не имеющим оправданий. Любая война страшна собственной натурой, она поражает кровавыми бойнями, несправедливостью, беспредельной болью. Вьетнам внес свою лепту в историю хотя бы напалмом и жестокими изощренными пытками, но Майкла Чимино это уже не волновало. Показывать театр военных действий - не событие для конца 1970-х, понятие военного фильма давно было обозначено глубже стрелковой части. С ужасом мы понимаем, что за бравадой и героизмом сокрыты людские трагедии, потерянные поколения, и лишь иногда какой-нибудь Керуак воскресит в них пламя жизни - но это исключение. Блеск медалей не спрячет лиц, видевших, как в муках гибнут сослуживцы или вовсе невинные гражданские. Неважно, что случилось с тремя друзьями, они явно не в Диснейлэнде побывали, пока не оказались заточенными в плену. Подробного рассказа нет, вместо него показано в весьма русском стиле, как по Льву Толстому, состояние героев (кино это вообще очень близко к классическому русскому роману). Агония войны поражает Стивена в самое сердце, тот не может скрыть натиска контузии и готов прорезать небо криком; Ник и Майкл более сдержаны, но только они могут вырвать себя и умалишенного друга. Ради этого поневоле приходится сталкиваться с главным лейтмотивом всего произведения - русской рулеткой. Изначально ее придумали продюсеры как фишку будущего проекта, но Чимино удалось сделать из нее нечто большее. 'Один выстрел' - обозначал Майкл свою философию на охоте. Отныне этот выстрел - лотерея, дающая право жить, если повезет. Игра олицетворяет весь боевой фронт, ведь неужели на поле битвы пуля от врага чем-то отличается? Она столь же жестока и беспринципна, она изменяет твое осознание мира; и она еще более углубляет тебя в абсурдность происходящего - подставляя дуло к виску под контролем вышестоящего комиссара, ты сражаешься за родину, жирного генерала в штабе, побрякушки на груди... или все-таки за свою шкуру? И разве это чем-то отличается от резни в джунглях? Возможно, никогда не было русской рулетки во Вьетнаме, однако столь кровавая метафора пересказывает суть сполна. И никаких батальных сцен не нужно.
Определенно, американцы что-то знают о русских. И ведь хотят, когда могут, снимать без искрометного бреда. Пусть война не знает этносов, Майкл Чимино наверняка неспроста выбрал эту нацию и изобразил ее с такой, весьма почтительной стороны, без всякой клюквы - добродушным, веселым, жизнерадостным народом, который верит в лучшее вопреки любому порядку. И который идет на почти святую, мученическую миссию за 'приемную' страну, пока историческая родина поддерживает другую сторону вьетнамской конфронтации. Сумасбродная и неопределяемая русская душа не покинет их и перед сущим адом. И тогда сама суть военной драмы раскрывается сильнее: за три часа светлые ребята превращаются в апатичные, озлобленные тела, и души их где-то внутри плоти плачут от пережитого. Доллары не заменят Стивену или Никанору утраченного счастья, темно-зеленый китель с орденами и отдельно выведенной фамилией 'Вронский' никогда больше не принесут Майклу надежду на мораль, на мир и порядок в голове, он больше не сможет с легкой руки убить оленя и, видимо, направит один выстрел высоко в небеса. И старые друзья, оставшиеся умами в прошлом, не смогут обернуть тебя вспять. От них вообще хочется скрыться, теперь натурально гадко от их несмышленого позитива.
Но в конце приходит понимание, что и оставшиеся дома Джон, Аксель, Стэнли не смогут жить как прежде. И никто не сможет. Анджела не сможет, Линда... Они не видели окрестностей Сайгона, но ни одна извилина в мозгу не повернется отшучиваться. Их друзья побывали в пекле, где страдали друг за друга со стертыми зубами во ртах. Майкл пообещал Нику перед вылетом, что не бросит его - и он действительно преданно, до конца отнесся к словам, даже будучи влюбленным в девушку худощавого друга; так же получилось и со Стивеном. Ну а как по-другому, когда они вместе прожили все лучшие годы? Только слишком горькой оказалась такая верность. Пока Стэнли смотрел на грудь некрасивой подружки в боулинге и ждал братанов, Майкл жег заживо вражеского солдата из огнемета; пока Аксель тискал свою барышню и ждал братанов, Майкл неоднократно возвращался в преисподнюю за ними. Он больше не может. Дойдет эта цена и до остальных когда-то. Сменятся свадебные декорации, 'Коробейников' не воспоют в угоду патриотической песне об Америке, и маленький Клэртон снова накроет уже печально-заметное пыльное небо. Купол православного собора будет напоминать собой о каких-то событиях в прежние времена. А их самих, когда-то безнадежных мечтателей, не утешит мир без войны или деревья на горе, ибо память не умолкнет, взваливая на русскую душу испытание временем и тяжкой скорбью, которую придется нести всем.
9,5 из 10
