БобВозвращение
Очередное возвращение Стоуна в изменивший его Вьетнам вылилось в мощную и пронзительную одиссею познания и осмысления трагедии, сломавшей жизни нескольким поколениям американцев, полную боли за прошлое и страха перед будущим. Мемуары Рона Ковика стали для режиссера настоящей находкой, идеальным продолжением масштабного противостояния американскому и мировому милитаризму, начатого им во 'Взводе'. Встреча Ковика и Стоуна просто должна была состояться - оба родились в религиозных семьях, придерживались право-консервативных взглядов и пошли добровольцами на войну, чтобы защищать 'демократию, справедливость и американский образ жизни'. Оба получили на войне ранения, одинаковые награды и вернулись с нее совсем другими людьми, в корне поменяв взгляды на жизнь, войну и свое место в истории.
Ковик и Стоун проводят друг друга и зрителя через войну, которая вовсе не заканчивается последним выстрелом, а навсегда остается с солдатом в качестве персонального ада, ломая жизнь, перекраивая характер, меняя приоритеты, превращая человека либо в зверя, изрыгающего проклятия от обиды и бессилия, либо в борца, как у Островского в 'Как закалялась сталь'. Ковику приходится оказаться на самом краю пропасти, чтобы стать настоящим человеком и патриотом, соавторы оказались в этом вопросе солидарны: и Стоун и его альтер-эго пришли к осознанию настоящего патриотизма не как имбецильно-плакатного торжественно линеечного восторга, впрыскиваемого в кровь вместе с идеологией и пошлыми лозунгами, а как борьбы за лучшую жизнь, за то, чтобы соотечественники не погибали в бессмысленных войнах, чтобы человек-патриот понимал, за что борется, куда идет его страна, что и зачем он может для нее сделать и что она вернет ему. Стоун заставляет каждую минуту ненавидеть войну и ее уродливые порождения, буквально размазывая слепо верящего правительственной лжи и родительским заветам 'золотого мальчика' о стену предательства всеми, чему и кому он верил, и на чем зижделись его устои. Ковик проходит через все жесточайшие стадии принятия неизбежности своего пути - отрицание, гнев, торг, депрессию, и, наконец, принятие - и на каждом этапе длинной и страшной дороги он спотыкается и с трудом удерживается от падения, но все-таки с помощью живого ума, приобретенного опыта и умения отделять правду от лжи побеждает в себе войну. Если 'Взвод' был фильмом о человеке на войне, то 'Рожденный четвертого июля' - о войне в человеке.
Этот фильм стал одним из самых честных высказываний на тему Вьетнама, учитывая, что до сих пор никто официально не признал ту войну ошибкой, никто в Белом доме не встал и не извинился за миллионы бессмысленных смертей по обе стороны Тихого океана, до сих пор все преподносится с идеологией ура-патриотизма, хотя конечно, обмануть уже вряд ли кого-то удастся.
Многие сцены этого фильма выворачивают душу на изнанку и сбивают с ног. Визуально картина сделана безупречно - склонность Стоуна к эстетизации душевного и физического страдания ярко дала знать о себе еще во 'Взводе', где расширенные от ужаса зрачки Чарли Шина впивались в агонию тел и душ. Один из лучших операторов, Роберт Ричардсон, великолепно работает со светом и цветом, делая картинку одновременно эпической и очень личной, а частые крупные планы дают много возможностей актерам показать себя.
Антивоенные аргументы Стоуна просты, метафоры очевидны, но если не таким, то каким еще путем можно достучаться до ума и души простого зрителя, знающего лишь то, что ему дают право знать. В любом случае, говорит режиссер так пламенно, искренне и уверенно, что спорить с ним не остается никакого желания.
Американский флаг, гордо развевающийся в пафосных пустышках Бэя, здесь приобретает совсем иное значение - это символ ложных надежд и правительственного лицемерия, он как покрывало, стремящееся закрыть истину от своих граждан, как похоронная накидка для не понимающих, во что ввязываются, мальчишек.
Стоун получил свой второй Оскар за режиссуру, обойдя Вуди Аллена, Питера Уира, Кеннета Брана и Джима Шеридана с их очень сильными фильмами, но пролетел с главным - в обществе уже царили другие настроения, триумфа 'Взвода' повторить не удалось - тонкий, миролюбивый, гуманный, добродушный и миротворческий 'Шофер мисс Дэйзи' обошел полную боли и ненависти ленту Стоуна в праве называться лучшей картиной года.
Считать ли 'Рожденного' шедевром и произведением искусства? Каждый, естественно, решает для себя сам, мне, например, не хватило в игре Круза искренности. Несомненно, для 'лощеной звезды', играющей роли образцовых красавчиков, роль стала настоящим прорывом, вызовом себе и зрителю, учитывая, что писалась с живого человека и пришлась прототипу по душе. Но мне многочисленные истерики экранного Ковика показались чрезмерными, а некоторые эпизоды в исполнении Круза не вызывающими должного отклика. Он слишком гладкий местами, слишком старательный, слишком давящий в изображении духовного надлома. Впрочем, возможно, это всего лишь моя обида на Чарли Шина, который отказался сниматься в этом фильме, ведь именно он, на мой взгляд, со своей убедительностью в ролях не звездных, а именно простых крепких честных американских парней идеально вписался бы в роль Ковика, впрочем, как и Уиллем Дефо, сыгравший здесь яркую роль второго плана не подходящий по возрасту и типажу для роли розовощекого доморощенного патриота.
Несмотря на немногочисленные и очень условные минусы, 'Рожденный четвертого июля' достигает общечеловеческих и исторических обобщений, бросает вызов и устраивает справедливый суд над преступниками, ввергшими мир в очередную кровавую ловушку, выгодную только им самим, это своеобразный 'Нюрнбергский процесс' вьетнамской войны, абсолютно актуальный для всех войн - и не надо думать, что Афган или Чечня, Балканы или Донбасс, Израиль или Судан чем-то отличаются и имеют право на оправдание. Война - всегда ад, в ней нет и не может быть победителей, просто не на каждую найдется такой честный художник как Стоун, готовый бросать правду в лицо не желающему ничего знать обывателю.
'Я молод — мне двадцать лет, но все, что я видел в жизни, — это отчаяние, смерть, страх и сплетение нелепейшего бездумного прозябания с безмерными муками. Я вижу, что кто-то натравливает один народ на другой, и люди убивают друг друга, в безумном ослеплении покоряясь чужой воле, не ведая, что творят, не зная за собой вины. Я вижу, что лучшие умы человечества изобретают оружие, чтобы продлить этот кошмар, и находят слова, чтобы еще более утонченно оправдать его. Что скажут наши отцы, если мы когда-нибудь поднимемся из могил и предстанем перед ними и потребуем отчета? Долгие годы мы занимались тем, что убивали. Это было нашим призванием, первым призванием в нашей жизни. Все, что мы знаем о жизни, — это смерть. Что же будет потом? И что станет с нами?'
(Э.М. Ремарк)
9 из 10
