AntonRedHeadКрестовый поход детей.
Доказывая совершенство, легко обнажить грязь. Можно принять в себе гения со скульптурным телом из атриума и убедить в этом других, на деле подтверждая, что нет зверя страшнее человека. К XX веку просвещение достигло видимого скачка, теперь недостаточно укорять детей тезисами Мартина Лютера, запугивать воспитанием. Но эти взрослые попытались вменить традиции отцов и сегодняшнему поколению, что стало фоном в основе серии загадочных преступлений в деревушке на севере Германии. Стерильный протестантский уголок посреди полей и лесов никогда прежде не видал такого страшного непослушания, совершенно не похожего на детскую шалость. Но чем больше заходишь на местные улочки, тем больше понимаешь, что наказание за любую провинность здесь в порядке вещей. Здесь просто нельзя позволять себе ослушаться, будь то смертный грех или противоречие в голове какого-нибудь ребенка, натасканного Библией, деспотичным родителем и обязанностью молчать. И Михаэль Ханеке таким образом утверждает преемственность яблока яблоне: его недостаточно подобрать и намылить под горячей водой, когда порождено оно скверной почвой.
Первым пострадал доктор, он упал с лошади, споткнувшейся о натянутую неизвестным проволоку, и чуть было не погиб. Но его дети не сильно-то переживают как кажется: маленький мальчик спрашивает сестру про смерть, причем заставляя ту поразмыслить, и все-таки вызывает подсознательное возбуждение к произошедшему. А затем и Мартин, старший сын пастора местной церкви, взывает к философии, шагая по краю моста: «Я хочу понять, нужен ли я Богу». Не сорвавшись вниз, он оказался нужен — но для плети ли, которую так страшно боится? А других впечатлений практически не бывает в жизни, изо дня в день остается жить с братьями и сестрами по идеалам послушания. Покушение на доктора, затем волнения у барона в поместье, где кто-то расколотил всю капусту, и совершенно нездоровые истязания двух ребятишек — только это способно воодушевить в быту, где правит деспотизм и тоталитарная вера, почти сектантская, в какой-то момент катализировавшая зло и оккультный взгляд на Бога. Им совершенно не дано права на детство. За что, отцы?
Дети менялись со временем. Нынешним детям в самом деле всегда будет мало того, чего хватало предкам. Они учатся мыслить, и новозаветные россказни больше не открывают им истину. Сколько бы пастор ни порол Мартина, тот все равно будет взрослеть, никакая белая лента его не удержит от вполне естественного интереса к мастурбации например. Подобное же касается и других — и Клары, и Анны, и того самого парня, кто бездумно вступился за погибшую мать, пока у отца голова бы задрожала от подобной мысли. Что же делать с такой быстрорастущей и эволюционирующей сменой? Как-то быстро замело Эйхвальд обновленными нравами, вот и остается воспитывать по старинке кнутом и пряником — только первым наяву физически, а вторым лишь где-то внутри садистской души, обыкновенным словоблудием. Ведь за признаниями в отеческой любви почти любой из взрослых — доктор, пастор, барон, управляющий — вскрывает избиения. Удар неважно чем, ногой или ладонью, плеткой или розгой, как бубонная чума поражает детей, а те потом проецируют свою боль на других, более слабых вроде несчастного Зиги, которому не повезло родиться в богатой семье барона и уметь делать свистульки. Так и рождается ненависть.
Но что побуждает взрослых со злобой относиться к собственной смене? Ответить на главный вопрос фильма Ханеке пытается через взгляд учителя — тоже безымянного субъекта к слову — хоть сколько-то живого жителя с эмоциями и большими надеждами. Он не имеет семьи пока что, надеясь на любовь с первого взгляда в виде белокурой Евы из соседней деревни, значит он может быть максимально принципиален и неподкупен. Уже старчески грубоватым голосом он и ведет повествование за кадром. А самого зрителя под ведением данного посредника заносит в шкафы со скелетами, и становится ясно, для чего дети в картине не улыбаются. «Попробуй только вскрыть эту лживую концепцию» — будто приговаривает и пальцем перед носом машет отец. Этот зверь учит тебя жить по заветам Бога, но телесными наказаниями или унизительными пощечинами; он запрещает осознавать, что мастурбация — естественно, а сексуальное насилие над родной дочерью — ублюдство; или белая лента — символ очищения, а не иллюзия, полуфабрикат. И тогда зомбированный ребенок действительно становится готов поверить в заветы создателей — он готов сохранять стерильность и дальше, видя в отце-тиране Бога. Постепенно macht превращается в «Arbeit macht frei».
Но вряд ли эта история напрямую повлияла на начало Первой, а потом и Второй мировых войн. Все-таки мало будет одного фактора, не так ли? Но Ханеке и не слукавил, показывая падение закоренелого педантичного воспитания. Если, скажем, Томас Манн, величайший немецкий писатель, изображал родную Германию потерявшей стоический и гордый характер из-за нахлынувшего поколения романтиков, то австрийский режиссер изъясняется прямо, в кость. Не виноваты просвещение или мода — и не время такое пришло… ведь подноготная скрыта в породивших. Это родители создали монстров, в будущем принявших национал-социализм, а сейчас слепо воплощающих программу Т-4 ради вдолбленной чистоты и святости, причем порой без разбору обрубая концы. Будто бы не случайна и трагичная судьба рабски повиновавшегося семейства фермера. Очевидно, что у такого общества нет будущего. Это и показано в фильме, ловко замаскировавшись под детектив. Тайна поджогов, жестоких изуверств, подставы доктора совсем не главные вещи. Режиссер слегка издевается, показывая это, так как одни жаждут совершенства, а другие боятся, что тайное станет явным — преступления выгодны всем. Учитель, конечно, тоже прямой участник оного безумия. Он пожинает участь фотографа Томаса из «Фотоувеличения» Антониони вместе с нами, сидящими у экранов, тогда как птичка в клетке и младший сын пастора, еще не потерявший способность улыбаться, символизируют надежду на настоящее открытие. Остается верить, что хотя бы он не поймет буквально смысл Исхода 20:5 — «ибо Я Господь, Бог твой, Бог ревнитель, наказывающий детей за вину отцов до третьего и четвертого рода».
7,5 из 10.
