Иногда искусство не просит быть понятым. Оно просто хочет, чтобы ты не закрывал глаза.
Вторая часть Нимфоманки – это фильм, после которого я хотел посидеть в тишине. Не чтобы всё обдумать. Мне кажется, обдумывать здесь можно бесконечно. А чтобы дать себе право не понимать. Или понять позже. Или не понять никогда. Первая часть была для меня, как зайти ночью в море. Ты стоишь по пояс в прохладной воде, чувствуешь, как тянет к звёздам и к песку, но тебе хорошо. Тревожно, зябко, но хорошо. А вот вторая часть не церемонится. Она хватает тебя и тянет под воду. Не спрашивая и без спасательного круга. Прямо туда, в чернильную глубину, где всё дрожит, и где, если вслушаться, можно услышать собственное сердце. Ну или чудищ, которые собираются вокруг. И вот ты плывёшь, и час за часом всё вокруг начинает терять форму. Где вообще находятся Джо и Селигман? Что за кирпичная исповедальня? Или чистилище? Почему его метафоры так удобно ложатся на её историю? Может жертва – это на самом деле хищник? Может это сон? Кому вообще здесь можно верить? И главное – зачем мне всё это показывают? В сцене, когда сын Джо остался один дома у меня в груди всё сжалось так, будто кто-то вырезал из комнаты весь воздух (у меня тоже сын). Я подумал: «Вот он! Пик эмоциональной силы, которую вкладывают в искусство», но потом случилась «эта сцена». Вы знаете, о чём я. Та сцена, которую я не смог смотреть. Не потому что слабый, а потому что внутри меня что-то решило: достаточно. Я закрыл глаза, и оставил только звук. Что оказалось куда страшнее. Фон Триер делает тут что-то почти невозможное: он убирает все слои интерпретации. Не предлагает тебе ни морали, ни сочувствия, ни даже противостояния. Только чистый опыт. И ты либо проходишь через него, либо отступаешь. Любой выбор честный. Это, кстати, впервые, когда я подумал, что искусство может не хотеть быть понятым. Оно может просто быть. Как боль. Без трактователя. Без извинений. Конечно, вторая часть Нимфоманки не про секс. И даже не про зависимость. Она про разрушение языка. Про одиночество, которое уже не объяснишь словами. Про женщину, которая пытается быть честной — с собой, со своей болью, с телом и с миром, в котором на самом деле никому всё перечисленное не нужно. Если в первой части истории раскрывали грани Джо, то здесь с каждой главой всё просто становится сюрреалистичнее, театральнее, символичнее. Но парадокс – ты всё лучше понимаешь, к чему весь этот разговор. Иногда правда вообще не похожа на правду. Иногда она похожа на страшную сказку с чёрным экраном, где всё, что ты можешь это не моргать. Я люблю финалы, которые делают фильм больше, чем он был. Не в смысле логики, а в смысле веса. Здесь именно такой финал. Он не оправдывает происходящее, не ставит точку, не дарит катарсис. Давайте честно, он издевается над тобой. После пяти часов просмотра он дарит надежду и тут же отнимает. Он обнажает — с кем ты всё это время сидел в комнате. Кто вёл этот диалог. Кто молчал на самом деле. И тут ты понимаешь: боль невозможно объяснить. Её можно только чувствовать. И если кто-то рядом решает трактовать историю твоей боли, берегись… Возможно, он просто хочет ей воспользоваться. 9 из 10 Потому что я не знаю другого фильма, который бы зашёл так далеко и не попросил прощения. Потому что боль здесь не метафора, а тело. Потому что искусство иногда должно просто быть, готов ты или нет. И, конечно, потому что я до сих пор не уверен в том, что выплыл.
