Русский фильм о Войне глазами немца: “Летят журавли” | Великое кино
На Западе принято считать, что великое кино о войне - всегда исключительно антивоенное, вроде легендарного “Апокалипсис сегодня”. Война должна быть всегда показана как нечто ужасное, безобразное, расчеловечивающее. Главные герои, как правило, военные. В самой гуще чудовищных событий, но обреченные на то, чтобы выжить и провести за собой зрителя сквозь всю картину. Того же подхода принято придерживаться и в картинах, лишь частично помещенных в “камуфляжные времена” - главный герой “Форрест Гампа”, воюя, остается живым, но его товарищи теряют во Вьетнамской бойне жизнь, или же здоровье и надежду. Антивоенной канвы придерживается и Западная художественная литература - достаточно вспомнить оглушительно фееричную черную, абсурдистскую сатиру “Уловка 22.” От Советского кино ожидаешь того же самого - учитывая страшные потери Советского народа во Вторую Мировую. Вероятно, все будет просто: “война пожирает своих детей”. И тут тебе предлагают совсем иное: историю о любви, верности, предательстве и угрызениях совести. О добре и зле на фоне войны, а не в ее гуще. О “линии фронта”, которая проходит не только в зоне боевых действий, и даже не только в тылу, а в первую очередь внутри каждого человека: кровавым следом, который оставляет за собой на сердце каждого разрез от скальпеля разделения и потерь. “Летят Журавли” - такое весеннее, радостное и мирное название, от которого можно было бы ожидать мелодраму, “лавстори”, полную надежды и жажды жизни. Черно-белое картина и правда начинается в мирное время, но очень скоро буквально опрокидывает зрителя вместе с в одночасье перевернувшейся жизнью в страшную и беспощадную войну. “Сейчас будет очень больно: ведь главных героев - двое. Мужчина и женщина. Пара. Мало того, что он уходит на фронт, вероятно, и она окажется на войне.” - в памяти немецкого зрителя всплывают Советские плакаты с женщинами в военной форме. Вместо одного солдата страдания предстоят двоим, а зрителю двойная тяжесть. Но все оказывается несколько иначе. Вопреки ожиданиям, главный герой Боря вскоре героически погибает. Это не только напрочь выбивает у зрителя из под ног надежду на скупой хэппи энд, где пройдя все горе ратного подвига, умудренный жизнью пацифист вернется домой и заживет счастливо, но и автоматически смещает центр тяжести картины. В фокусе оказывается главная героиня. Белка. Т.е. женщина, а не мужчина - “разве такое возможно в военном фильме?” Да еще и в тылу: “Как же можно будет показать все ужасы войны без обилия батальных сцен, кровавых зарисовок и других привычных приемов военного кино?” Оказывается, тень иногда рассказывает об объекте больше, чем он сам: тень жуткой, местами почти всемогущей войны, которая беспросветным мраком накрывает жизнь в тылу. Неожиданно раскрывается и изначально сомнительная фигура Марка. Брат (двоюродный) Бори оказывается непросто его противоположностью, человеком трусливо избегающим фронта, но и крадет его невесту, забирая вместе с ней и его (Бориса) жизнь: он не оставляет брату ни его родных, в кругу которых живет теперь сам, ни даже права передать Белке последнею любовную записку. Ветхозаветные Каин и Авель отчетливо проявляются на полотне с Красной Звездой. Моральное падение Советского Каина довершает его ужасающий портрет, но что важнее, подчеркивает драму, происходящую внутри главной героини, Белки. Такие живые, прыгуче-игривые, легкие акробаты, живущие в отрыве от земли, ближе к верхушкам деревьев, белки - бесспорный символ чего-то прекрасного и изящного. Все это изящество главная героиня теряет - как кажется, навечно - в одной из ключевых сцен картины, которую - на мой субъективный взгляд - многие совершенно превратно трактуют как изнасилование. Никакого внешнего насилия со стороны Марка нет: потерявшее свет надежды, изнасилованная отчаянием Белка сама, пусть и машинально, с безразличием отдаётся брату своего жениха. Есть в этом акте некий бессильный побег от окружающей действительности, слабость, которая навсегда делает ее предателем - себя самой, в первую очередь, но и своих веры, надежды и любви, своего Бори. Не жалея зрителя, создатели добавляют ужасному по существу моменту выразительнейшего внешнего контраста, помещая прелюбодеяние в стены по большей части разрушенного бомбежкой строения. Дома пустого (ср. Лк. 13:35). В дальнейшем, внутренние терзания и муки совести главной героини делают ее - внешне благополучной по военным меркам - жизни невыносимыми. Сытая замужняя жизнь в сравнительной безопасности - удел лишь избранных единиц - оборачивается золотой клеткой, из которой Белка напрасно силится выбраться вплоть до самого конца фильма. Освободившись от преступного союза с Каином-Марком, она оказывается на месте встречи выживших на войне победителей. В отчаянных поисках своего Бори она встречает - в невероятном в жизни и потому таком величественно-патетическом, судьбоносном моменте - его сослуживца. Боря пал. Ее отчаяние могло бы достичь апогея, толкнуть ее под поезд (символично: сцена происходит именно на вокзале), но, в отличие от Карениной, Белка выбирает покаяние: Сквозь слезы раздавая принесенные Боре цветы незнакомым счастливым согражданам, она раз и навсегда выплакивает свою боль и вину, снова обретая органику белки. Начинается мирная жизнь, а по небу летят прекрасные, чистые журавли - в знак надежды, и символизирую души павших военных. 'ЛЖ' оказывается таким весенним, радостным и мирным названием, от которого можно было и нужно было ожидать мелодраму, “лав стори”, полную надежды и жажды жизни. С Любовью с заглавной Л. И о жизни земной и Вечной. Совершенно неожиданный, ни по глубине, ни по будто религиозному посылу, фильм, созданный в стране, казалось бы, победившего атеизма. Картина, способная достучаться до души и простеца, и мудреца, и человека, напротив испорченного блокбастерами, и киномана со стажем. Не каждый увидит в ней множество заложенных символов и слоев, но каждый увидит глубину. Ярое антивоенное высказывание, однако не в духе Западного отрицания войны как чего-то безобразного, а в духе смиренного приятия ее - одной из страшных земных стихий. Пацифизм, лишенный протеста. Миротворчество как осознанный выбор. Надежда, не требующая хэппи-энда. Фильм, который переворачивает само представление о военной картине и надолго оставляет мысль: “Нет, уж кто-кто, а русские войны точно хотеть не могут.” Искусство вне времени и контекста, которое можно было бы хоть сейчас отправить на любой самый престижный фестиваль. Трудно даже представить, как в те времена и без Голливудских бюджетов были сняты бесконечные игры света и тени, экспрессивные проходы, наклоненные, опрокинутые, и такие динамичные кадры, а главное - ни с чем несравненная сцена гибели Бори. Воображаемый молодецкий подъем жениха по завинченной “лестнице в небо” и одновременная последняя потеря сознания (хорошо знаю это состояние) павшего воина - это нечто, недоступное ни гениальному “Вертиго” Хичкока, ни современным, “всесильным” спецэффектам. Когда я буду умирать, я бы хотел родиться в Вечность так. Филипп | Из Германии да в Россию | Чел с Европы
