Убивая Дездемону
Актер Эдвард Кинастон считался самой очаровательной женщиной на английской сцене в те времена, когда все роли исполняли исключительно мужчины. Его коронной ролью была Дездемона – зал замирал от восторга, глядя, как изящно и изыскано он умирает: выверенные позы, отточенные жесты, трогательные вздохи, томно закаченные глаза. «Пускай меня мой муж не поминает лихом». Овация такая, что «покойной» приходится подниматься с ложа смерти и просить тишины: «подождите, у нас осталась еще одна сцена». Всё кончилось внезапно: новый король Карл II, то ли следуя требованиям времени, то ли споря с демонстративным пуританством предшественника, допустил на сцену женщин. На первых порах публике было даже не важно, умеют ли новоявленные актрисы играть – новизна была притягательна сама по себе. Кинастон из всеобщего любимца, кумира самых влиятельных людей королевства превратился в одного из многих безработных актеров. На предложение переключится на мужские роли он с недоумением спрашивал: где же здесь искусство, если мужчина играет мужчину? Эдвард Кинастон – реальный человек, и это придает вымышленной истории Джеффри Хэтчера дополнительное очарование. Хэтчер, безусловно, сильно драматизировал судьбу Кинастона, сделав его самого «виновником» королевского решения и добавив активный конфликт с «первой актрисой английской сцены» Маргарет Хьюз: Кинастон жестоко высмеивал ее не слишком талантливую игру, но именно она отняла у него все главные роли. Хэтчер изображает своего Кинастона актером уже в современном понимании: герой даже в зените славы недоволен собой, ищет, как можно улучшить сцену, которой вроде бы и так рукоплещет зал – это позволяет испытывать к нему симпатию, несмотря на типично звездное поведение. Именно этот постоянный поиск становится ключом к трансформации героя, потому что – спойлер из реальной жизни – в исполнении мужских ролей Кинастон в итоге тоже преуспел. Выбор основной постановки явно неслучаен: без Шекспира в истории про театр XVII века, понятно, не обойтись, а из каноничного Шекспира именно в «Отелло» ярче всего противопоставлены мужской и женский образы. Отелло – выдающийся воин «и не знает слов любви», он убежден, что не в праве прощать предательство, сколько угодно мнимое; Дездемона – образец нежности и верности, слабая и ранимая, не мыслящая ни предать, ни ослушаться. Дездемону Кинастон в финале убивает трижды: сначала в себе, избавляясь от манерности и не в меру изящных жестов, потом в Маргарет Хьюз, пытающейся бездумно копировать его приемы, и наконец на сцене, в роли теперь уже Отелло, в соответствии уже не столько с шекспировской традицией, сколько с системой Станиславского, «открытой» героем за три века до Станиславского. В оригинале Хэтчера финальный спектакль восхитительно хорош. Режиссер Ричард Эйр уводит историю в сентиментальность, смешивая актерскую и любовную линии. Две героини Хэтчера – капризная Маргарет Хьюз и скромная костюмерша Мария, безответно и беззаветно влюбленная в Кинастона – в фильме объединены в героине Клэр Дэйнс. Это усиливает идею про трансформирующую силу любви, но несколько снижает градус напряжения на сцене: Кинастона из пьесы партнерша по спектаклю так давно и сильно раздражала, что он вполне мог бы придушить ее всерьез. Впрочем, версия Эйра тоже неплоха. Дэйнс отлично изображает и наивность, и некоторую актерскую ограниченность, а сыгравший Кинастона Билли Крудап по максимуму воспользовался преимуществами этой очень выигрышной роли. Судите сами, в титрах просто «Нед Кинастон», а по факту: Дездемона; актриса, играющая Дездемону; звезда театра; ревнивая и отвергнутая любовница; потерянный и всё потерявший человек, павший так мучительно низко, что хочется отвернуться и не смотреть; актер, который учит играть Дездемону и параллельно понимает, как играть Отелло; и, наконец, Отелло. Смена ипостасей не всегда заметна, но оттого завораживает еще больше. Теперь его коронной ролью будет Отелло: минимум грима, совсем простая одежда, судорожные жесты, совершенно безумные глаза и настоящие слезы. Зал будет замирать от ужаса за судьбу Дездемоны: вдруг этот ненормальный ее на самом деле убьет? В этот раз обойдется, жива: «Пускай меня мой муж не поминает лихом». Овация такая, что теперь уже другой «покойной» придется подниматься с ложа смерти и просить тишины: «подождите, у нас осталась еще одна сцена».
