Кровь и Дух фотографии
Кажется, все так красиво начиналось… Художник, отдающий всего себя во власть злобы и неправды земной, на ее растерзание; без защит, без оружия идущий туда, где человек уязвимее всего, беспомощен, презрен, бессловесен, там где ему больно и страшно. Протягивающий руку помощи. В современной фотографии безумно много направлений, стилей, пристрастий, даже школ. Элементы «безбашенной» фотошколы – борьба, политика, простой человек сквозь призму бесчеловечности, на фоне реальности, харкающей кровью. И, как ни странно прозвучит рядом со всем этим, медийная конъюнктура, активно маячащая на ЗП. Абстрагирование. Фиксация реальности. Объективность. Беспристрастность. Профессионализм... Вспоминаю сейчас установку советского искусства 1940-х, когда военная тема стала главной и обязательной для всех литераторов, фотографов, музыкантов, художников. ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ. Трудно представить фотографа Великой Отечественной, который наблюдает через объектив, пристраиваясь для самой верной композиции и самого точного ракурса, как фашист готовится растерзать ребенка. Немцы, да, они подобные снимки делали. Кто-то из наших аккредитованных на фронт писателей вспоминал, как на одной из таких карточек обнаружил фрица, готовящегося с размаху ударить новорожденного младенца об угол крестьянской избы. Его друзья сняли это для забавы, для развлечения, и, конечно, тогда и немцам, и нашим солдатам, нашедшим снимок, не могло придти в голову, что можно продать этот апофеоз величия немецкой расы таблоиду за большие деньги. И что этот снимок кого-то от чего-то спасет и вылечит, человечество – от новой войны, например. Никогда не поддаваться конъюнктуре, ни официальной, ни масс-медийной, ни кулуарной (взглядам и требованиям своего круга-клуба), не вестись на славу, деньги и премии, не реагировать на заказ и ожидания редактора или толпы, чураясь желто-прессных скандалов и эпатажной шумихи, премий и славы, выражать своим искусством лишь боль и бремя народные… Это не каждому по плечу. Да и давно не принято осуждать за все это. Человеческое не должно же быть чуждо тем, кто делает искусство. Все всё понимают. И даже завидуют. Но… Как же трудно в искусстве (особенно с учетом вышеперечисленного) разобраться, где подлинное (правда), а где фальшивое (ложь). И труднее это сделать не зрителю, а самому художнику. Потому что лжи и демагогии хватает в искусстве всегда, причем есть они даже на поле смерти, на ложе растерзанного ребенка, рядом с человеческими огарками, рядом со стервятником, готовящимся сожрать тельце из кожи и костей. Демагоги, ханжи и лжецы не только ведь сидят на диванах, попивая чаек, пряча жирные тела в уют халатиков и сплетен, не только ведь кидают лихо завинченные речи с трибун. Демагоги и лжецы могут тысячу раз пробежать под пулями… Могут. Для меня первый вопрос: врали ли те, кто входил в «Клуб безбашенных», т.е. самых правдивых и честных? Врали. Прежде всего себе. Прежде всего о том, что их работа – лишь нажимать на кнопку, фиксировать, абстрагироваться, быть объективными и что-то там еще. Художник не может подходить к предмету без себя самого. Душа так не может. Она не может удовлетвориться правдивой ложью, что вот так, фиксируя зло, абстрагируясь от бед, трезво, не ища личных эмоций и переживаний, разбудишь кого-то там от диванного равнодушия. Как сказал Антоний Сурожский, безразличие – это тоже ведь какое-то отношение, какое-то чувство. Есть то, что страшнее его – совершенное окаменение. Ложь – то, что снимок девочки со стервятником вырван с кровью из души сделавшего его фотографа. Ложь, что стоял он перед ней, как на молитве, искренне и честно, во всей своей правде и неправде, открыв свою душу перед ее бедой. Нет в нем сострадания. Нет человечности. Максимум что есть – безмолитвенный крик окаменелой души в пустые небеса. Девочка умирает от голода, а фотограф от окаменелости пресыщения (войной, кровью, славой, собственным искусством). Соответствует ли сообщение, которое художник хотел донести, действительному содержанию снимка? Снимок, взывающий к совести и молящий о спасении, рассказывает о том, кто не спас, одним щелчком умыв руки, а главный massage фотографии заключен в том, кого в этот момент в кадре нет. И с тех пор, как она сделана, каждый, кто смотрит в ее бездну, – это такой же Кевин, не швырнувший дорогим аппаратом в птицу, не взявший на руки ребенка, не спасший, не понимающий, как и зачем спасать… Снова представляю времена ВОВ, возможно, более страшной войны (хотя, наверное, в войнах не бывает более или менее). Что кто-то умирает от голода, страха или пули, а кто-то получает за снимок его беды премию и идет ее обмывать с друзьями и девушками в бар. Танцует, отрывается до тех пор, пока хватает для этого наркотиков и прочих тактик хорошо закрытых глаз, страусовых то бишь… Но Кевин открыл глаза, и та правда, что он увидел, превзошла его, победила, убила. В финальном самоубийственном покаянии Картера литым жгутом, так, что не отделить, скручены слабость и сила, поражение и победа. Как поверить истине? Ведь существуют всякие подделки. Думаю, это фильм о правде и лжи фотографии (творчества вообще). Всегда самая сложная задача – отличить подлинник от копий и имитаций правды. А что есть правда искусства? Рискуя прослыть махровой ханжой, говорю: ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ. Когда Платонов закапывает голодную и холодную девочку Настю в котлован, когда Достоевский отдает на поругание своих «книжных» детей, когда Тарковский убивает детство Ивана, они делают это для того, чтобы кто-то, проходя мимо реально умирающего или убиваемого ребенка… Даже если ты фотограф, находящийся в не меньшем «художественным экстазе», чем Платонов, Достоевский и Тарковский. (Иоанн Лествичник говорит, что если ты находишься в молитвенном экстазе и услышишь, что сосед по келье просит чашу студеной воды, оставь свой молитвенный экстаз и дай ему воду, потому что твой молитвенный экстаз – дело частное, а дать ему чашу студеной воды – дело Божественное). «Трудность писателя не в том, чтобы набрать материал, а сохранить при этом набирании свою личность», «сохранить под их (материалами) тяжестью свою живую душу» (Пришвин). Это фильм о том, как эпоха, время (несправедливое, лживое в корне, торгующее кровью и слезами, делающее их индустрией) губит души талантов, заключая в удушливую атмосферу несвободы от славы, престижа, денег, премий – объектов вожделения конъюнктурщиков и папарацци всех мастей. Есть творческое здоровье. А есть творческая болезнь. И это почти как «гений и злодейство». Творческое здоровье не отрезает мораль и душу человека от дела, которым он занимается. Потому что творческое (да и любое) дело творится прежде всего ими (моралью, душой), а не профессиональными навыками. Только вот ни в одном «Расширенном курсе по фотокомпозиции» не сказано, как искусством спасти свою и чужую душу… или, как завещал идиот Достоевского, – мир.
