КинопоискРодина, история и поэзия
Искусство не обязательно понимать, его нужно чувствовать. – Юрий Ильенко
Родина и история не зря женского рода. Их, как и женщину, можно любить глазами, можно ласкать словами, а можно… всё можно, если очень захотеть. В родную историю, например, можно вникать умом, тщательно классифицируя факты, фактики и фактишечки и бесконечные причинно-следственные связи между ними. Её можно живописать образами, как это делают художники. Наконец, её можно выражать поэтическим словом, стараясь отождествиться чувствами со своими предками. И то, и другое, и третье – равноценные способы исторического познания, причём не изолированные, а смешиваемые в любых пропорциях. Былые летописцы были ведь не учёными сухарями, а живыми чувствующими людьми, небезразличными к современным им событиям, поэтому в летописях есть и наука, и литература, и поэзия. А что современные исследователи истории? Они-то как раз предпочитают узкую специализацию, подряжаясь, как правило, архивариусами, пропагандистами или простыми иллюстраторами. Поэтому особенно интересны необычные подходы к истории – такие, как у Юрия Ильенко, чутко воспринимающего поэзию несторовых летописей, пытающегося вчувствоваться в души их героев и через поэтическое слово воссоздать целостную историческую реальность.
Ильенко вообще известен как один из создателей (наряду с Параджановым и Осыкой) школы украинского поэтического кино. Это кино возникло естественным плодом бунтарских шестидесятых, когда нетитульным нациям надоело ощущать свою малость и неизбывную окраинность и лучшие их умы занялись интенсивными поисками способов выражения национальной идентичности. Под прессом всепроникающей советской цензуры эти поиски привели к весьма самобытному, если не сказать экстравагантному, результату. Стремление прикоснуться к истокам своей связи с родной землёй, глубоко прочувствовать свою ближайшую коллективную идентичность в сочетании с необходимостью сказать многое в немногом, обойти многочисленные выпирающие углы животрепещущего национального вопроса привело к созданию нового киноязыка, наиболее близкого поэтическому творчеству. Для такого кино характерно нелинейное повествование, статичность действия, акцент на чувственном восприятии, необыкновенная выразительность видеоряда. Можно сказать, что пионеры национального украинского кино по-своему повторили путь Тараса Шевченко, только вместо слова оперируя зрительным образом.
Картина Ильенко об истоках Земли Русской (или Украинской, как многим теперь милее думать) построена по принципу альтернативной истории и одновременно поиска истины. Князь Владимир Красное Солнышко на смертном одре вспоминает свою жизнь с малых лет и мучительно старается найти ответ на важнейший для себя вопрос: кем же на самом деле была его знаменитая бабка – княгиня Ольга, первая христианка на Руси? Кажется – да и оказывается впоследствии, – что Владимир может спокойно оставить этот мир только после того как узнает тайну той, с кем его по-видимому связывает не только кровное, но и духовное родство. Для этого Владимир проводит своего рода мысленное расследование, привлекая свидетелями греческого монаха-летописца Арефу, свою мать Малушу, бывшую ключницей у князя Святослава, и свои собственные отроческие воспоминания. Но расследование это – не комплекс интеллектуальных действий, как у какого-нибудь Шерлока Холмса, а работа живого чувства, что прекрасно передаётся поэтическим языком и образностью запечатлённых воспоминаний Владимира. В этом, пожалуй, и состоит основное своеобразие фильма: поэтическое, лучше выражающее целостность ищущего духа, имеет естественное и очевидное преимущество перед интеллектуальным, решающим лишь вспомогательные задачи.
Многовариантность действия, построенного по принципу «три рассказа – три правды», в данном случае выражает не моральное измерение, как у Куросавы в «Расёмоне», а естественную сложность реальной жизни, односторонний взгляд на которую всегда неполон и чреват ложью. Грек Арефа, повествование которого вначале кажется честным, правдивым и последовательным, имеет, как выясняется, свои интересы в освещении событий – религиозные, идеологические и политические. Рассказ Малуши, движимой любовью к сыну, слишком замешан на чувстве и вовсе оставляет в стороне политику. Для того чтобы разрешить противоречия двух историй, Владимир погружается в собственные воспоминания и размышления, не избегая острых углов и душевных страданий. Не в силах отыскать истину самостоятельно, он «вызывает духов», беседует с образами давно умерших людей, включая саму Ольгу. И именно благодаря последней на Владимира нисходит долгожданное озарение – мысль столь же простая, сколь и глубокая, необходимая настоящему народному вождю и государственному деятелю. Хотя у нынешнего зрителя, избалованного интеллектуалистическими изысками, она может вызвать и разочарование.
Простота идеи фильма удивительным образом гармонично сочетается со сложным, многоплановым киноязыком Ильенко. В языке этом есть выразительная статика человеческих чувств и отношений: взять хотя бы каменное выражение лица Ольги (Людмила Ефименко), «радушно» принимающей древлянских послов, или гневно сверкающие очи Святослава (Лесь Сердюк), слушающего историю Арефы или воспитывающего юного Владимира. Но есть в ильенковском языке и безудержное действие, стремительное движение через пространство, наполняющее грудь горделивым чувством власти над судьбой человеческой, но равно и покорностью перед мощью и красотой русской природы. Простота отдельных высказываний соединяется в нём с неохватной многогранностью человеческих чувств, мыслей и отношений, ни одно из которых не может быть высказано до конца. Благодаря этому язык картины приобретает некую плавную текучесть, когда режиссёр в любом эпизоде, не исчерпав его раскрытием характеров и мотивов героев, может неожиданно, но и логично менять расстановку лиц и декораций, предоставляя зрителю самостоятельно искать связи. Легко уходя от рационального высказывания, Ильенко в то же время удерживается и от падения в иррациональность, сохраняя путеводные нити и общий строй повествования.
Можно сказать, что Ильенко перекладывает мифы несторовых летописей деловито-исследовательским языком прозаика, но в то же самое время обнаруживает у истории крылья Пегаса и видит в ней отражение красоты родной земли. Родина, история и поэзия соединяются для него в равнобедренный треугольник, на котором он выстраивает пирамиду стереоскопического видения мира. А ведь если признаваться в любви к Родине языком поэзии могут многие, то умение поэтически исследовать историю – редкий дар. Дар тем более ценный, что речь идёт об истории не в узконациональном понимании, а о подлинно нашей общей истории.
