Первая экранизация классики Андрона Кончаловского.
Помещик Лаврецкий возвращается в родное имение из-за границы. Переживая разлад с женой, оставшейся в Париже, он почти поселяется в имении соседей-родственников, где... влюбляется в свою дальнюю родственницу Лизу... Сам Андрон Сергеевич мотивы экранизации Тургенева объяснял необходимостью контраста с его первыми чёрно-белыми работами о Первой учительнице и Асе Клячиной, где была 'натуральная (естественная) грязь' и т.п. Думается, что это был ещё и эскапизм во всегда 'безопасную' классику, с учётом 'полочности' Аси. Забавно, что безопасности все равно не вышло. Картину обширная критика обвинила в украшательствах и некритичности к эпохе крепостничества (хотя были и апологеты фильма). Местные рецензенты с Кинопоиска (ну и они же зрители) упрекают Кончаловского в затянутости и отступлении от оригинала (особенно интересен аргумент про недозрелость отношений Лаврецкого и Лизы - без психологии)... Так что классика в исполнении Кончаловского киноклассикой вроде и не стала. Но если и нет больших оснований провозглашать эту экранизацию шедевром, то защитить её всё же стоит, ведь претензии критиков исходят из идеологических посылок советского времени и чрезмерного пиетета перед классиками, а режиссёр всё же имеет право и на собственную интерпретацию, а творец так и вовсе обязан её иметь. К тому же претензии толсты, простите, а пространство фильма тонко, поэтому закопавшись в песке, сквозь этот сор многие проглядели главное... На это многое отчасти проливает свет интервью с режиссёром и собственные воспоминания (не факт, что они совпадают с текстом Тургенева - это уже моя личная интерпретация) о Дворянском гнезде как романе... Банальная мысль, но адекватно передать классические романы, особенно Тургенева и Достоевского, чрезвычайно сложно. Тургенев так красиво и лаконично плетёт кружева текста, что кажется, будто его герои только и делают что говорят... Совершенство языка Тургенева именно в Дворянском гнезде достигает своих пределов, и образ вроде бы всего лишь декораций, окружающих персонажей, так тесно сливается с ними, что кажется будто герои говорят, хотя это текст автора с краткими, но волшебными описаниями. Поэтому хоть и с перекосом, но Кончаловский воссоздаёт эти декорации русской усадьбы, движущейся тени деревьев (мне показалось отсылкой к дубу Толстого-Бондарчука), игр детей, улыбок девушек и вообще многочисленных красивостей, которые вроде бы идеализируют мир русского имения аристократов. Но это, по признанию самого режиссёра, не столько попытка экранизации, сколько воссоздание тургеневской атмосферы. В таком контексте сверхзадача режиссёра была играть не столько текстом (он и вправду вторичен), сколько картинами впечатлений, недаром в ум приходит старый добрый (идеальный) импрессионизм, в котором много света, зелени надежды и оптимизма. Во всяком случае в мире Калитиных, в котором даже молчаливый герой Василия Меркурьева органичен. Не говоря уже об учителе-немце. Ещё более важная деталь, что три визуальных мира создавали трое художников-постановщиков и великий оператор - тёмный интерьерный Париж (Париж порока и измены, с ловко ввернутым красным полусветом - Кубрик бы со своим Линдоном обзавидовался бы), застывший мир старой усадьбы (сродни 'убитому' Лаврецкому) и живой радостный мир усадьбы Калитиных. Ну а Рерберг очень тонко играет светом при съёмке, создавая не контраст, а светотень аки на картинах Тропинина, а то Саврасова с Левитаном, ну или Моне. Поэтому не нужны были слова между Лаврецким и Лизой - они сливаются с миром русской природы, в котором вроде бы находят гармонию... Лишь появление двух персонажей противопоставляет этой гармонии нечто то ли другое, то ли чуждое, а то и вовсе разрушительное... Рационалист Паршин и супруга... Ну и слабая мотивация осознания Лизой своего греха счастья в несчастном мире... Хотя почему слабая? Просто она не проговаривается, а даётся не жирными, но заметными мазками сцены на ярмарке (барство Михалкова и Кулагина и бесшабашная народность Губенко), желания Лаврецкого пахать, коротким эпизодом дороги в финале, в котором есть... То что надо есть. И в этом параде картинок почему-то угадывается то, что сказано тем же Кончаловским... Во-первых, атмосферность тургеневской прозы. И это важнее диалогов, которых нет настолько, что режиссёр в одном из эпизодов будто иронизирует над собой, 'давая' немое кино, ускоряя и 'умиляя' ритм. А во-вторых, мысль о том, что западник Тургенев, сидя где-то в Баден-Бадене, лучше всего понял Россию. Отсюда и Записки охотника и восприятие природного и цивилизованного. Поэтому парадоксально неприятен вроде бы близкий ему по взглядам Паршин (даже по фамилии неприятный) и, напротив, прекрасна, загадочна и при этом проста Лиза... И хотя всё это дискретно, не линейно, но, может, это и есть жизнь - эпизоды, из которых вытекает чувственная, а не вербальная картина русской жизни - естественной и диковатой, с парадными портретами в подвалах, с обсыпавшейся краской на доме и с непонятной жертвой Лизы...
