Музейный смрад, исторический парад
Ларри Дэйли (Бен Стиллер) продался. Романтика ночных дежурств с фонариком уступила место корпоративному чистилищу, где бывший сторож впаривает светящиеся в темноте безделушки скучающим домохозяйкам. Пока его банковский счёт пухнет, душа покрывается офисной плесенью. Тем временем нью-йоркский Музей естественной истории подвергают бюрократической лоботомии: экспонаты закатывают в пузырчатую плёнку и отправляют гнить в федеральные архивы Смитсоновского института. Это логистический гроб. Крупнейший музейный комплекс планеты, забитый под завязку историческим хламом, становится местом ссылки. И всё бы прошло по протоколу, если бы клептоман-капуцин Декстер не стянул золотую пластину Акменры. Древний артефакт срабатывает в гигантском подземном хранилище. Стартовый курок спущен. Масштаб грядущей катастрофы сопоставим с детонацией ядерного заряда в переполненной коммунальной квартире. ДРЕВНЕЕГИПЕТСКИЙ НЕВРОЗ И ПАПИНА ПСИХОТРАВМА Антагонист здесь — это ходячее пособие по клинической психиатрии. Камунра в исполнении Хэнка Азарии вываливается на зрителя не как пафосный архитектор апокалипсиса, а как недолюбленный средний ребёнок в золотой юбке. Его мотивация сводится к жалкой сиблинговой конкуренции. Он хочет открыть врата в преисподнюю не ради мирового господства, а чтобы доказать мёртвым родителям, что он не лузер. Сценарий виртуозно вскрывает этот исторический нарциссизм. Азария пережёвывает свой текст с отчаянным голодом солитера в желудке супермодели, выдавая фонетическое увечье в виде шепелявости, которая звучит как пробитый радиатор. Этот фараон смешон, жалок и смертельно опасен в своей истеричной непредсказуемости. «Я просто начал пародировать Бориса Карлоффа. А затем Шон Леви, режиссёр, спросил: 'Слушай, а можешь сделать так, чтобы он шепелявил?'» © Хэнк Азария — Камунра «Сброд в архиве гуляет, Наполеон комплексы скрывает» Смитсоновский архив выполняет функцию камеры предварительного заключения для эксцентричных социопатов. Продюсеры вываливают их в кадр с грацией перевёрнутой мусоровозом урны. Мы получаем Ивана Грозного (Кристофер Гест), который выглядит не как кровавый тиран, а как спившийся бас-гитарист из забытой хеви-метал группы. Рядом пыжится Наполеон (Ален Шаба), компенсирующий свои антропометрические недостатки максимальным уровнем бытовой агрессии. А Аль Капоне (Джон Бернтал) застрял в агрессивном монохроме — гениальная визуальная находка, которую сценарий, увы, сливает в унитаз уже через десять минут. Здесь обнажаются гнойные сценарные нарывы. Кровеносная система повествования забита тромбами из ненужных камео. Ритм картины переносит инфаркт миокарда каждый раз, когда режиссёр тормозит действие ради очередной CGI-игрушки. Саспенс, который с трудом выстраивается полчаса, безжалостно кастрируется ради дешёвого гэга с поющими амурами. Фигурок-болванчиков Альберта Эйнштейна слишком много, и они высасывают кислород из логики магического мира, превращая выверенный конфликт в пластиковую лихорадку. АВИАЦИОННЫЙ АДРЕНАЛИН В КОРСЕТЕ Парадокс в том, что при всей этой структурной аритмии, фильм держится на ногах благодаря первобытной кинетической энергии. Эпизод, где Ларри и Амелия Эрхарт (Эми Адамс) впрыгивают внутрь знаменитых картин, оскверняя «Американскую готику» и теряясь в импрессионистской мазне Дега, — это чистый визуальный экстаз. Вот за что нужно жать руку. Унылую галерею превратили в многомерную зону боевых действий. Адамс вкалывает в сценарий сырой драйв кофеинозависимого хорька. Её винтажный сленг и патологический оптимизм режут компьютерную графику как ржавый скальпель. Любовная линия фундаментально абсурдна — с анатомической точки зрения героиня состоит из воска и чужих фантазий, — но Адамс отыгрывает её с такой свирепой искренностью, что ты покупаешь эту некрофильскую романтику без сдачи. Когда гигантский осьминог начинает молотить щупальцами по зеркальному бассейну Линкольна, ты получаешь дозу чистого адреналина прямо в зрительный нерв. ФИНАЛЬНЫЙ ДИАГНОЗ И ПАЛАТА НОМЕР ШЕСТЬ Это раздутый, гиперактивный монстр Франкенштейна, сшитый из исторических обрывков, корпоративной жадности и гениальных комедийных импровизаций. Он нарушает законы физики, историческую достоверность и базовую кинематографическую логику с уверенностью пьяного полубога на сельской дискотеке. Вы наблюдаете, как многомиллиардную институцию громит обезьяна с золотым планшетом, и это восхитительно хаотичный триумф формы над здравым смыслом, не оставляющий шансов на реабилитацию реальности. 9 из 10
