Муза с пузом — студии обуза
Харви Вайнштейн рвал на себе волосы и требовал немедленного перекаста, когда Ума Турман заявила о своей беременности накануне старта многомиллионной мясорубки. Любой адекватный делец от кинобизнеса заменил бы актрису в тот же день, но Квентин Тарантино просто взял и заморозил производство на целый год. Он терпеливо ждал, пока его главная муза родит, чтобы затем с садистским наслаждением заставить её ползать по залитому бутафорской кровью полу. Этот дикий производственный каприз идеально иллюстрирует ядро всего фильма: маниакальную, психопатическую одержимость своей целью, цинично плюющую на здравый смысл, чужое время и любые бюджетные сметы. «Свадебный фарш — играй похоронный марш» Техас, пропахшая пылью и дешевым лаком для дерева часовня «Две сосны». Невеста лежит на дощатом полу, превращённая в кровавую отбивную. Она тяжело харкает кровью, смотрит прямо в ствол пистолета и обречённо сообщает убийце, что носит под сердцем его ребёнка. Раздаётся сухой щелчок, наступает темнота, и стартуют четыре долгих года комы. Она просыпается от случайного укуса комара в мрачной палате, где её недвижимое тело годами сдают в почасовую аренду местным дальнобойщикам. Ноги атрофированы до состояния варёных макарон, в голове блестит металлическая пластина, а долгожданный ребёнок бесследно исчез. Точка невозврата пройдена ровно в тот момент, когда она откусывает нижнюю губу ушлому санитару Баку (Майкл Боуэн), проламывает ему череп тяжёлой дверью и угоняет его неоново-жёлтый пикап. Интрига запущена, капкан захлопнулся, а дальше начинает работать только холодный счётчик трупов. «Убийцы в тираже — и самурай в неглиже» Вернита Грин (Вивика А. Фокс) — это абсолютный апофеоз бытового лицемерия. Она старательно прячет своё грязное прошлое элитного киллера за картонными коробками с хлопьями и идеально подстриженным пригородным газоном, наивно надеясь, что карма заблудится по пути к её дому. Она получает кухонный нож прямо в грудь на глазах у собственной дочери, потому что старые грехи всегда стучатся в парадную дверь. О-Рен Ишии (Люси Лью) правит преступным миром Токио с изяществом и холодом ледяной скульптуры. Она выжила в жуткой бойне, будучи совсем ребёнком, и теперь без малейших раздумий отрубает головы пожилым боссам якудза за малейший намёк на неуважение к её происхождению. Её ручная цепная собака — Гого Юбари (Тиаки Курияма), неадекватная школьница-психопатка с тяжёлым кистенем наперевес. Гого — это концентрированный, больной фетиш японской поп-культуры, помноженный на абсолютный садизм. И, конечно, в этом паноптикуме блистает Хаттори Ханзо (Сонни Тиба), легендарный японский кузнец. Старый дед когда-то клятвенно обещал Богу больше никогда не создавать орудия смерти, но цинично нарушает свою священную клятву через пять минут общения из-за банальных сплетен о своём бывшем ученике. А по коридорам больницы вальяжно вышагивает Элли Драйвер (Дэрил Ханна) в костюме медсестры с пиратской повязкой на глазу, насвистывая жуткий мотивчик. Она воплощает собой хладнокровное бюрократическое убийство, остановленное лишь случайным телефонным звонком от начальства. «Флейта в ночи — ложись и кричи» Билл (Дэвид Кэррадайн) — это даже не живой человек в контексте первой части фильма. Это пугающая акустическая галлюцинация с бархатным голосом, лениво играющая на деревянной флейте. Мы видим только его дорогие ковбойские казаки и спокойные руки в кожаных перчатках. Он воплощает в себе абсолютный патриархальный контроль и доминирование. Билл — это максимально токсичный бывший парень, чьё уязвлённое мужское эго достигло катастрофических масштабов античной трагедии. Он трусливо маскирует свою банальную ревность под профессиональную зачистку, превращая личную обиду в массовую резню. «Я не верю в компьютерную кровь. Для меня это как компьютерный снег — полная фальшивка. Я использую презервативы с искусственной кровью, как это делали в семидесятых». © Квентин Тарантино — Режиссёр «Сценарные дыры — как решето для сатиры» Сценарные нарывы пульсируют прямо поверх безупречного, вылизанного визуала. Картина режет сетчатку хирургической красотой падающего японского снега и холодного неона, но банальная логика здесь регулярно выходит покурить. Боевая хореография в ресторане «Дом голубых листьев» постепенно деградирует до вежливой очереди в государственную поликлинику. Банда якудза буквально переминается с ноги на ногу на заднем плане, покорно ожидая своей квоты на ампутацию конечностей. Эта балетная театральщина убивает то самое животное, грязное напряжение, которое режиссёр так старательно и долго выстраивал в первой половине картины. Нельзя показать хрипящую, задыхающуюся драку на ножах в тесной гостиной, а затем на серьёзных щах заставлять меня верить, что коммерческие авиалинии спокойно пускают на борт пассажиров с боевыми самурайскими мечами в ручной клади. Физика и здравый смысл здесь берут отпуск за свой счёт. Но сумасшедший аудиовизуальный гипноз заставляет зрителя прощать эти сценарные осечки. Визжащая сирена из старого сериала, выступающая как триггер и включающая у героини слепой режим берсерка, бьёт по нервам точнее любого прописанного диалога. Детализация маниакальна: от фирменного протектора кроссовок Onitsuka Tiger, оставляющего след на стекле, до блестящего брелока на ключах угнанного пикапа. «Мультик про кровь — в глаз, а не в бровь» Анимационная секция от японской студии Production I.G — это не просто стилистическая прихоть или визуальный костыль для разнообразия хронометража. Это гениальный, циничный способ обойти рейтинговую прокатную гильотину. Показать в живом кадре, как маленькая девочка хладнокровно вспарывает живот педофилу на кровати, значило бы получить жирный крест на широком прокате и потенциальный билет в суд. Рисованная анимация изящно превратила чистую уголовщину в высокое, недосягаемое искусство, сохранив первобытную жестокость без малейшего риска для студийных боссов. Месть — это не изысканное блюдо, которое утонченно подают холодным. Месть — это жёлтый спортивный костюм, до краёв заляпанный ошмётками чужих артерий, и помятый билет в один конец до следующего пункта в твоём исписанном чёрном списке. 8 из 10
