Рекламный трэш за мелкий кэш
Фредерик Бегбедер написал оригинальный роман с одной предельно прагматичной целью — чтобы его со скандалом уволили из рекламного агентства Young & Rubicam. Мужик буквально превратил своё собственное выходное пособие в литературный бестселлер, попутно сдав всех подельников. Режиссёр Ян Кунен взял эту предсмертную записку циничного карьериста и залил её таким количеством визуальной кислоты, что у эпилептиков до сих пор дёргается глаз при виде баночки йогурта. Эта картина — не просто удачная экранизация французской прозы, это задокументированный акт аутоэротической асфиксии целой индустрии, кропотливо снятый на глянцевую плёнку. «Кокаиновый рай — ложись да помирай» Мы застаём топового креативщика Октава Паранго в идеальном жизненном тупике: у него столько дурных денег, что ими можно топить камин в Версале, и столько порошка в крови, что его случайный чих способен парализовать роту наркоконтроля. В исполнении блистательного Жана Дюжардена этот самовлюблённый ублюдок является непризнанным богом нового пластикового мира. Он решает, какого цвета трусы вы купите завтра и какую машину захотите угнать послезавтра. Но на вершине пищевой цепи чертовски одиноко и до тошноты скучно. Октав заживо гниёт в своих роскошных парижских апартаментах, чётко осознавая, что вся его жизнь — это синтетический, лишённый смысла суррогат. Точкой невозврата становится внезапный залет. Вернее, Софи (Ваина Джоканте), миловидная коллега по цеху, которая выкатывает нашему глянцевому божеству новость о беременности. Творец брендов даёт заднюю, трусливо сливается в кусты, а когда до его пережжённых стимуляторами нейронов доходит масштаб потери, необратимый механизм самоуничтожения уже сорван с тормозов. И тут на арену цирка выходит катализатор — новая высокобюджетная рекламная кампания для корпоративного монстра «Маделон». Паранго решает взорвать эту лживую систему изнутри, подложив максимально жирную свинью жирному заказчику. На этом мы закрываем папку с делом, иначе вы лишитесь извращённого удовольствия наблюдать, как этот перегруженный пороками корабль дураков летит прямо в сияющий айсберг. «Свита кретина — та ещё картина» Наш поехавший Дон Кихот не смог бы устроить этот эпичный крестовый поход без колоритного сброда на заднем плане. Возьмём Шарли (Жослин Киврен) — бессменного арт-директора и по совместительству верного оруженосца Паранго. Этот парень выглядит как типичный продукт эволюции, в которой выжили исключительно преданные потребители тяжёлых антидепрессантов. Он покорно поглощает излучаемое шефом безумие, являясь идеальным отражением безвольной корпоративной биомассы. А вот Жан-Кристиан (Патрик Милле), уполномоченный представитель молочной империи — это уже стопроцентный клинический диагноз. Человек-функция, ходячая фокус-группа, чья дежурная улыбка натянута на череп так туго, что вот-вот со звоном лопнут сосуды. Через этого лощёного клерка Кунен гениально препарирует абсолютную творческую импотенцию современных заказчиков. И, разумеется, босс агентства Марк Марронье (Николя Марье) — лысеющий хищник в дорогом костюме, который хладнокровно продаст на органы собственную мать, если вы грамотно забрендируете её медицинскую карту. Эта галерея моральных уродов выписана с такой патологической, въедливой точностью, что после финала хочется ошпарить руки кипятком с хлоркой. Дюжарден, несомненно, тащит на своих плечах львиную долю харизмы, но именно эти корпоративные опарыши делают процесс гниения мира физически осязаемым. «Система жрёт творца — у злодея нет лица» Анатомия антагониста здесь требует особо тонкого скальпеля, потому что местный враг не носит чёрный плащ и не разражается демоническим хохотом. Злодей — это сама пульсирующая матрица бесконечного потребления. Эта безликая корпоративная гидра питается вашими детскими комплексами, жадно запивая их диетической газировкой. Мотивация этого концептуального монстра до боли примитивна: заставить вас яростно хотеть то, что вам совершенно не нужно, за деньги, которых у вас физически нет. Самое жуткое в этой схеме то, что система вызывает извращённое, стокгольмское сочувствие. Ведь этот адский конвейер работает только потому, что мы сами, как стадо покорных леммингов, радостно несём на кассу свои кредитки. Создатели ленты методично бьют зрителя по щекам, доказывая, что настоящий убийца — это не жадный директор с графиком квартальных продаж, а наша собственная внутренняя пустота, которую мы тщетно пытаемся заполнить брендовыми шмотками и обезжиренными йогуртами. «Я написал эту книгу, чтобы меня уволили. Я хотел плюнуть в суп, который ем» © Фредерик Бегбедер — Автор оригинального романа и креативщик «Рваный монтаж — для эпилептиков массаж» Теперь безжалостно вскроем грудную клетку самого фильма, потому что внутри там полно гноя. При всей дерзости первоначального замысла, картина начинает жёстко хромать на обе ноги, когда дело доходит до контроля темпоритма. Режиссёр настолько глубоко заигрался в визуальный экстаз, что превратил весь второй акт в один непрерывный эпилептический припадок. Эта кислотная 3D-графика с летающими упаковками и галлюциногенными трипами по трассе выглядит новаторски первые двадцать минут, но затем начинает тупо и методично выжигать сетчатку. Главная осечка кроется в передозировке стилем: когда Кунен пытается заткнуть зияющие сценарные дыры мультяшными вставками и дикими ракурсами, весь психологический саспенс, виртуозно выстроенный на ментальном сломе Паранго, улетает в канализационную трубу. Сюжет откровенно буксует в собственных рвотных массах, забывая о планомерном развитии конфликта. Придётся отдать дань уважения этим французским засранцам. Картина феноменально умудряется балансировать на тончайшей грани между дешёвым трэшем и глубокой экзистенциальной трагедией. То, как Дюжарден отыгрывает героиновую ломку прямо на пафосном совещании директоров, отчаянно пытаясь продать концепцию революции пузатым маркетологам — это запредельный пилотаж актёрского ремесла. Местные диалоги прописаны так хлёстко и ритмично, словно их вытачивали заточенной платиновой кредиткой на антикварном зеркале. Фильм совершенно не боится быть отвратительным, мерзким и неудобным, и именно в этой откровенной грязи кроется его главная, бронебойная художественная ценность. Лента нагло вываливает на операционный стол все смертные грехи эпохи нулевых: дешёвый гламур, возведённый в абсолют цинизм, культ вечной молодости и тотальную духовную импотенцию. Внедрение концепции альтернативных концовок прямо по ходу пьесы — это вообще издевательский плевок в лицо классической драматургии, разрушающий четвёртую стену кувалдой. Обратите внимание на крошечную микродеталь — как неестественно, мёртво блестят яблоки в кадре с финальной рекламой. Это не просто удачно выставленный свет реквизитора, это мастерски материализованная ложь всей нашей объективной реальности. Создатели воздвигли монументальный памятник человеческому безумию, который с годами не покрылся пылью, а лишь приобрёл пугающую актуальность. «Билет в один конец — здравому смыслу капец» Эта картина — грязный, обдолбанный городской пророк, который с ухмылкой харкает тебе в лицо горькой правдой, а ты инстинктивно тянешься за бумажной салфеткой премиум-класса, чтобы поскорее её вытереть. 7 из 10
