Малов-киноГерман-сын к отцу пришёл
В начале 1944-го года на Восточный фронт с последним поездом прибывает немецкий врач Пауль Фишбах. Появление тучного, неповоротливого и страдающего одышкой доктора, который даже среди безлюдного русского поля кажется эдаким слоном в посудной лавке, выглядит неуместным и нелепым в момент, когда остатки фрицев пытаются любой ценой выбраться в Германию. В паре с пожилым почтальоном, также не способным принять идею войны, Фишбах пытается перейти обратно через линию фронта. В итоге два потерянных и беспомощных обморозка окончательно загибаются посреди хаоса советского контрнаступления…
Собственно, даже столь лаконичный «пересказ» выглядит явной сюжетной натяжкой, поскольку фабула, как таковая, в фильме отсутствует. Две рефлексирующие сомнамбулы в фашистской форме кружат в промозглом северном пролеске, окутанном плотным туманом, и, похоже, ищут вовсе не спасения, а как раз наоборот, - смерти. Впрочем, и такой вывод может тоже показаться натяжкой. Необходимость подводить картину под какой-то исчерпывающий содержание смысл пока явно не входит в число первостепенных задач Германа–младшего. Притом, что этот режиссёр, явно не лишен собственного мировоззрения (в отличие от большинства его коллег, перекочевавших в кино из рекламной индустрии), его, судя по двум первым лентам, интересуют пока только две вещи - форма и образ.
Стиль он заимствует у отца, а образ, если находит, то непременно доводит до абсолюта, если не сказать – до абсурда. Если задаться целью собрать и склеить воедино все кашли, прозвучавшие в нашем кино за все годы, и то вы вряд ли получите больше того, что накашляли герои в дебютном фильме Германа-сын. Ваша антология все равно окажется короче, нежели кашлянье персонажей в «Последнем поезде», ибо здесь кашляют все и беспрерывно. А если собрать и склеить воедино всю немецкую речь, что звучала в нашем кино, то по времени это будет немногим больше, нежели шпрехают дойч герои «Последнего поезда». Порядка 2/3 слов, прозвучавших в картине, произнесены на немецком языке. При желании этот фильм вполне можно было выдвигать на «Оскар» как германский.
Тем более что при очевидном пацифизме, в картине преобладают, скорее, антирусские (или антисоветские) настроения. Так выплывший из тумана партизанский отряд больше напоминает бригаду урок-налётчиков. По-деловому расстреляв полуживых фашистов, притаившихся на лесной опушке, «лесные братья» ещё более хладнокровно добивают раненых. Подхватив под руки подающих признаки жизни фрицев, они в упор разряжают в них обоймы (типа – лежачих не бьём), а потом также молча мародерствуют - шмонают и разувают трупы. Герман снимает этот проходной эпизод одним куском и на общем плане, не акцентируя внимания на деталях. В итоге возникает ощущение скрытой камеры, и вас охватывает та тихая жуть, которая случается, когда становишься невольным свидетелем того, чего видеть категорически не желательно.
Притом, что этот фильм собрал кучу призов, наград могло быть куда больше, появись он годом раньше или, наоборот, годом позже. Но в 2003-м Герману перешел дорогу Звягинцев. В Венеции из-за него Германа отфильтровали от основного конкурса, и в России «Возвращению» также отдали всё самое престижное. К тому же наших раздатчиков могла смутить слишком очевидная наследственность, которую не сочли за особую доблесть.
Меж тем, появление Германа-младшего можно считать своеобразным компромиссом природы: в то время как главный силовой жонглер нашего цирка продолжает готовить очередное выступление, его место занял «коверный», который пытается имитировать номер, подбрасывая надувные гири. У него получается довольно ловко, ведь он имел возможность близко наблюдать, как это делает тот, чей выход ожидают в нетерпении уже несколько лет.
Но с Германом-старшим всегда так. В 1983-м, когда непринятый «худсоветом» шедевр «Начальник опергруппы» (в будущем «Мой друг Иван Лапшин») уже год как томился на полке, его ленфильмовский коллега Семен Аранович снял «Торпедоносцев», среди которых задействовал и часть актерской группы «Лапшина», но, что самое обидное, Андрея Болтнева - центрального персонажа, откопанного Германом в далеком Новосибирске. Ещё бы год-другой и то же самое случилось бы с эстетикой, получившей название «германовский гиперреализм»: она растиражировалась бы по эпигонским картинам, снимаемым в соседних павильонах.
Но «Лапшина» всё-таки выпустили. Грянула Перестройка: все полки разгребли и всех реабилитировали. Вроде бы, работай, наверстывай упущенное. Но у Германа всё ни как у людей: вместо этого он взял ещё более длительную паузу – в 14 лет. И вот после «Хрусталёва», оказалось, всё повторяется один в один. И вот тут на авансцену вышел Алексей Алексеевич. Пожалуй, ни один из наших молодых режиссеров не отважился столь откровенно копировать отцовский стиль. Другое дело, что стиль Алексея Юрьевича едва ли не самый трудно поддающийся имитации. И чтобы следовать ему, надо обладать куда большей отвагой, нежели взять и пойти принципиально иным путём.
Хотя «Последний поезд» вышел в отечественный прокат, сей факт выглядит чистой формальностью, поскольку единственная копия официально заработала в России всего одну тысячу долларов. Это значит, что в кинотеатре германовский дебют посмотрели не более трёхсот человек, что можно считать своеобразным антирекордом.
