КиноКакПоводДуши прекрасные порывы…
Порывы души. Первый ответ на случающееся вот прямо сейчас. Случающееся с нами и для нас. Реакция до долгих размышлений-взвешиваний-расчетов. Делать надо так, именно так, сейчас, немедленно, не медля, срочно, потому что так правильно.
Правильно? Кто это говорит в нас? Ведь мы вот это вот только прямо вот сейчас узнали. Такого с нами еще не было. Нам в лицо только что брошен вызов. Мы ведь до конца даже еще не поняли, что точно происходит и, тем более, не успели подумать о далеких последствиях.
Но вдруг, в одно мгновение, увидели и всё произошедшее, и себя в этом, и весь смысл этого на далеко-далеко вперед — одним махом, пусть очень не точно, только одни тонкие-тонкие контуры, только общий-общий смысл — но увидели и кинулись в произошедшее, приняли решение, не решая всю эту каждый раз неимоверную головоломку, втягивающую в себя весь могущий быть доступный нам мир и всё его будущее, — не обдумывая дальше — не обдуманное решение, но наше…
Что это — реакции по шаблону, что «прописаны» еще до нас в наших телах, в подвалах нашего типа психики или что вдолблены в нас в нашем детстве — вдолблены первыми столкновениями с другими, что были присвоены нами нашей болью и удовольствием, выращены чужими поощрениями — теми сказками и пряниками, которыми потчевали нас, пока мы еще были сами не властны в себе?
Или это и есть наше самое личное и интимное — до всяких разговоров и вычислений — порыв нашей души, порыв нашего тела — то, что мы есть сами по сути — то, что мы можем разглядеть в себе, когда наиболее честны с собой — еще до всех столкновений с этим дурным миром вокруг, еще до страха перед ним, еще до соперничества и зависти к другим, еще до выгадывания удобного для всех «решения»…
Да и важно ли это различение — пришли ли мы сами в этот мир вот именно такими уникальными — или этот мир — весь мир «атомов и молекул» и мир людей — вырастил нас в себе именно такими? Нужна ли здесь генеалогия, если мы себя являем себе уже такими и не иными? Зачем здесь вносить надуманные аксиологические таблицы — что то, что от «социума» или «генетики» в нас — это плохо/хорошо, а то, что в нас от нашего «исключительного», «случайного», «самим о себе надуманного» — это хорошо/плохо?
Где, кто осмелиться провести окончательную границу меня от породившего меня? Кто осмелится совершить окончательный суд только надо мной, а не над миром или только над миром, а не надо мной?
Вот он я — являюсь себе в своей первой реакции — первой осознанной, осознаваемой мной реакции — той, что за секундным замешательством, той, что глушит первый порыв еще чисто химического шторма в жилах — глушит или усиливает его — ведь это тоже выбор.
Да и не бывает совсем впервые случающегося — совсем нежданного — ждет человек многого, очень многого, что может произойти — и твердит в себе, что если вот так и так, то я буду вот то и то — твердит сказки о себе — мечтает, страшиться и выбирает — а когда случается, то или исполняет уже «не думая» или «забывает» затверженное — ведь это тоже делает он — ведь это тоже явленность именного его.
Порыв души — порыв меня. И ведь они чаще всего и прекрасны. Пусть и требуют иногда расплаты всей жизнью. Вот ведь в чем штука. Вот в чем красота человека.
…
Герой по фильму, герой по жизни — появляется перед нами уже совершив свой главный порыв души — дав своему ребенку жизнь.
Выйдя из детдома, получив от государства квартирку и закрутив с первой попавшейся девицей — выбор перед ним возник в виде «ультиматума» матери этой девицы. Главный вызов жизни он является в любых одеждах. Здесь он пришел из крикливой бабы, которой надо было пристроить свою уже, скорее всего, алкоголичку-дочь, а тут нарисовался молодой пацан, да еще с жильем.
«Аборт-или-женись» — кричала она лет восемь назад и продолжала кричать потом — ах ты выбрал «женись» и «буду-воспитывать», вот так воспитывай, содержи жену, обменяй две наши квартирки на одну большую, чтобы-у-ребенка-была-нормальная-семья, а то что-он-увидит-от-детдомовца, работай, корми-нас-всех, ну там выпей-погуляй, но работай, тяни. Кричала и это слышал ребенок, который уже вырос, которого в этом крике убивали каждый раз — убивали все и бабка, и мать, и отец — ведь он молчал, он уже не знал как выпутаться из того, что он решил.
Он решил. Тот первый раз, как он мог выбрать другое. Как он мог предать все те грезы о семье, всю ту разрывающую душу боль несбывшейся его собственной семьи, что было самым главным в нем долгие-долгие годы в детдоме?
Он не предал себя — он решился на жизнь для своего ребенка.
А потом не смог выстоять манипуляции собой, потом не смог выдержать, уже сломанную внутри, свою жену, не смог выдержать свою похоть.
И не было ни шанса у него пойти по другой колеи, чем предлагал ему наша беспризорная жизнь — когда никто-никому-ничего-не-должен, никому-ничего-ни-от-кого-не-нужно, кроме как нажиться на нем — заставить работать, раскрутить на траты на вещи, на жратву, на пойло.
Единственное отражение тепла человечности — рядом со всегда случайными такими же как он — быть вместе, забить сенсорные каналы тела ритмическими ударами вроде как музыки, погрузить в забытье алкоголя или другой какой наркоты — химического пойла, что дает забытье, что позволяет забыть остроту ножа реальности, что постоянно у твоего горла — остроту твоего человеческого сознания и понимания.
«Души прекрасные порывы».
Порыв сиделки, той, что вначале выгнала героя, что когда-то выбрала именно эту «социальную работу» — заботиться о других, о самых слабых — а ведь могла, наверное, выбрать и другую… Это потом сиделка расчетами своими притянулась опять к нашей такой рациональной, т.е. такой скотской жизни — жизни, что пытается рассказывать себе, что она про урвать косок пожирнее…
И вновь порыв героя — спасти сестру от тупого-быдла, что обязательно потянет её в тот мир, что так хорошо знает он сам, что, наверное, так исподволь тянул её в её памяти об отце, в её памяти из детства…
И самый опасный порыв — самый красивый порыв — спасти отца.
Забыв себя, забыв себя расчетливого и никудышного — привыкшего вот к этой вот своей серой жизни, что могла еще длиться и длиться. Спасти отца и спасти себя — героя.
