Как Шариковы сняли кожанки и надели костюмы
На мгновение кажется, что в воздухе вместо запаха подгоревших гренок повис аромат карболки и дорогого табака из дореволюционной лавки. Садитесь, Борменталь. И уберите этот телячий восторг с лица. Мы здесь не для того, чтобы аплодировать, а для того, чтобы препарировать. То, что вы называете «любимым советским кино», на самом деле — один из самых страшных и точных медицинских отчетов о гибели цивилизации, когда-либо зафиксированных на пленке. Начнем вскрытие. 1. Передняя: Формальдегид для великой империи Задумайтесь на секунду, голубчик, о парадоксе времени. Владимир Бортко снимал этот фильм в 1988 году. В стране, которая уже начала пованивать трупным разложением — я имею в виду покойный Советский Союз. И вот в этой атмосфере позднесоветского маразма он умудряется воссоздать Москву 1924 года с такой пугающей достоверностью, что порой хочется вымыть руки после каждого кадра. Его цветовое решение — эта грязная, маслянистая сепия — это не просто стилизация «под старину». Это кинематографический формальдегид. Бортко заспиртовал эпоху, поместил ее в банку, чтобы мы могли разглядеть каждую язву на теле города, где калоши исчезают из парадных, а в подворотнях воют брошенные псы. Это не ностальгия. Это патологоанатомический атлас, запечатлевший момент, когда Москва превращается из европейской столицы в коммунальную клоаку. 2. Смотровая: Хирургия духа против гигиены разума Многие видят в Филиппе Филипповиче Преображенском доброго дедушку, который «просто не любит пролетариат». Какая чудовищная аберрация зрения! Евстигнеев играет титана, который заперся в своей семикомнатной крепости и ведет отчаянную, безнадежную войну за элементарный здравый смысл. Его цинизм — это единственная доступная форма защиты. Он не любит «советские газеты» не по политическим убеждениям, а из гигиенических соображений. Для него Швондер и его банда певунов — это не «новая власть», а агрессивная форма плесени, которая завелась в сыром углу. И его трагедия в том, что он, будучи великим ученым, совершил грех высокомерия. Он решил, что биология сильнее социологии. Он решил, что можно вырезать из пса Хама и получить Человека. И это, пожалуй, самый жесткий урок, который нам дает этот фильм: культура не пересаживается вместе с гипофизом. Она нарабатывается столетиями чтения хороших книг и умением пользоваться ножом и вилкой. 3. Операционная: Триумф пищеварительного тракта Толоконников. Господи, где Бортко нашел это лицо? Это же не актер, это оживший кошмар Ламарка. Его Полиграф Полиграфович — это не смешной дурачок. Это трагедия победившего ничтожества. Весь ужас персонажа в том, что он абсолютно органичен. В нем нет ни капли рефлексии. Существо, получившее человеческий облик, мгновенно усваивает самые низменные человеческие привычки: ложь, хамство, похоть и страсть к доносительству. Он — идеальный материал для Швондера. Первобытная агрессия в нем мутирует в преданность «идее», если эта идея позволяет ему спать на кухне и гонять котов (или врагов народа). Это роль не комедийная, а зловещая. Когда он играет на балалайке, Филипп Филиппович слышит не музыку, он слышит скрежет зубов той самой «очистки», которая скоро придет за всеми ними. 4. Смотровой кабинет: Вирусология в кожаной куртке А вот и наш истинный антагонист. Швондер. Роман Карцев сыграл здесь самую страшную роль в своей карьере. Шариков — это мутант, он предсказуем в своей тупости. Швондер — это вирус. Это идеологическая бактерия, которая живет только в условиях разрухи. Посмотрите, как он вцепляется в подопытного. Ему не нужна личность, ему нужен инструмент давления на Профессора. Швондер — это олицворение посредственности, которая дорвалась до права «распределять». Он страшен своей мелочностью. Его власть держится на бумажках, протоколах и уплотнениях. Он — тот самый человек, который превращает храм науки в общежитие, а Личность — в единицу жилплощади. И этот вирус, голубчик мой, оказался куда живучее любого гипофиза. 5. Кабинет: Реквием по несделанной операции Финальные кадры Бортко могут показаться кому-то успокоительными, эдаким восстановлением статус-кво. Но мы-то с вами взрослые люди, Борменталь. Мы понимаем, что в масштабах истории точка не поставлена. В реальности Преображенские либо эмигрировали, либо сгинули в подвалах Лубянки, а Борментали спились или стали лагерными врачами. А Шариковы… Шариковы сняли кожаные куртки, надели костюмы, научились говорить «согласно постановлению» и заполнили собой все пространство — от домкомов до министерских кресел. Фильм Бортко — это великое предупреждение, которое мы благополучно проигнорировали, разобрав его на смешные моменты. Мы смеемся над «абырвалгом», не замечая, что сами живем в мире, который был спроектирован Швондером для нужд Шарикова. Вердикт: Это безупречное произведение. 10 из 10. Не за то, что оно «смешное», а за то, что оно холодное, как сталь скальпеля, и правдивое, как диагноз терминальной стадии болезни. Бортко снял фильм о том, что разруха начинается в тот момент, когда человек решает, что он имеет право переделывать природу, не научившись переделывать себя. Операция окончена. Пациент скорее мертв, чем жив, но фильм — вечен. А теперь, Борменталь, велите подавать обед. И, бога ради, не читайте перед едой новостей в интернете. Это еще хуже, чем советские газеты. 10 из 10
