Cogito, ergo sum: Проклятие мыслящего мяса
Впервые за долгое время мне не хочется иронизировать. Не хочется шутить про Голливуд. Хочется просто налить стакан, выпить его залпом и помолчать. Потому что, это не кино. Это открытая черепно-мозговая травма. Поэтому сегодня мы спускаемся в ад. Но не в тот ад, где черти жарят грешников на сковородках — это, право слово, детский сад. Мы спускаемся в настоящий, стерильный, медицинский ад, где нет огня, а есть только темнота, тишина и бесконечный, сводящий с ума стук собственного сердца. В кинематографе есть жанр «антивоенное кино». Обычно это выглядит так: взрывы, оторванные конечности, плачущие вдовы, пафосные речи о бессмысленности жертв. Спилберг, Стоун, Кубрик — все они показывали нам ужас войны через действие. Через хаос. Далтон Трамбо, человек, которого Голливуд пытался уничтожить (вспомните «Чёрный список»), пошел другим путем. Он убрал войну. Он убрал действие. Он убрал мир. И оставил нас наедине с Джо Бонэмом. Кто такой Джо? Это кусок мяса, лежащий на больничной койке. У него нет рук. Нет ног. Нет лица. Нет глаз, ушей, носа, языка. Артиллерийский снаряд Первой мировой превратил молодого парня в живой обрубок. Но врачи, эти жрецы науки, решили проявить свое извращенное мастерство и сохранили ему жизнь. Они думали, что спасли мозг, лишенный сознания. Но они ошиблись. Весь ужас, вся хтоническая мощь этого фильма строится на одном простом факте: Джо — в сознании. Он мыслит. Он чувствует. Он помнит. Он заперт в самой надежной тюрьме во Вселенной — в собственной голове. Трамбо использует гениальный визуальный прием, который бьет по психике сильнее любых скримеров. Реальность — больничная палата — снята в черно-белом цвете. Она стерильна, холодна, мертва. А воспоминания и сны Джо — цветные. Жизнь осталась там, в прошлом, в ярких красках, которые больше никогда не вернутся. Мы слышим его мысли. И этот голос за кадром — это самый страшный монолог в истории искусства. Это Декарт, доведенный до абсурда. «Я мыслю, следовательно, я существую». Но для Джо это не философское утверждение. Это приговор. Это пытка. Он существует, но у него нет ни единого способа доказать это внешнему миру. Он — бог своей собственной, темной, безмолвной вселенной, и одновременно — ее единственный узник. Фильм безжалостно препарирует не только войну, но и религию. Сцены снов, где Джо играет в карты с Иисусом Христом (молодой Дональд Сазерленд), — это шедевр богоборчества. Христос здесь — не спаситель. Он — плотник. Уставший, меланхоличный плотник, который строит кресты. Он ничем не может помочь Джо. «Тебе не повезло», — как бы говорит он всем своим видом. Вера — это костыль для живых. Для того, кто превратился в обрубок, Бога нет. Есть только механика поезда, везущего солдат на убой. Но главный антагонист здесь — не война и не Бог. Главный антагонист — Система. Армия и Медицина. Генералы и Врачи. Посмотрите на эти лица, склонившиеся над койкой Джо. Они не видят человека. Они видят «интересный случай». Они видят биологический материал. Их холодное, научное любопытство страшнее любой ненависти. Они поддерживают в нем жизнь не из гуманизма, а чтобы изучить пределы выживаемости. Кульминация фильма — это момент, когда Джо находит единственный, немыслимый способ пробиться сквозь стену небытия. Способ прокричать о своем существовании без голоса и языка. И вот тут фильм наносит финальный, смертельный удар по вере в человечество. Когда врачи наконец понимают, что это существо разумно, что внутри этого куска плоти живет страдающая душа, что они делают? Они радуются? Они ужасаются? Нет. Джо выдвигает врачам ультиматум. Он предлагает выбор, который ставит под сомнение саму этику их 'спасения'. Он требует либо милосердия смерти, либо признания его мученичества. Но Система не ведет переговоров с 'материалом'. Ответ, который получает герой, — это квинтэссенция бюрократического ужаса. Это момент, когда устав становится важнее живой души. Офицер приказывает опустить жалюзи. Вколоть успокоительное. Заткнуть его. Потому что Джо Бонэм — это правда. А правда — это самое опасное оружие, которое нельзя показывать людям. Правда уродлива. Правда неудобна. Правду нужно спрятать в темной комнате и забыть. Финальные кадры — это абсолютная тьма. Это точка невозврата, после которой зритель остается наедине с осознанием того, что есть вещи куда страшнее физической смерти. Джонни взял ружье — это не фильм. Это вивисекция. Трамбо взял зрителя, привязал его к стулу, расширил веки, как в «Заводном апельсине», и заставил смотреть в бездну абсолютного одиночества. Это фильм о том, что человек для государства — это расходный материал. Пока ты можешь держать винтовку — ты герой. Когда ты стал обрубком — ты «секретный объект», который нужно спрятать, чтобы не портить статистику и боевой дух. После этого фильма песня Metallica «One» (клип на которую, кстати, состоит из кадров этого фильма) звучит уже не как рок-боевик, а как заупокойная молитва. После просмотра понимаешь, насколько хрупок человеческий мир. Одно мгновение, один осколок металла — и человек может оказаться там, где оказался Джо. В темноте. Наедине со своими мыслями, которые никто и никогда не услышит. Нужно ценить руки. Ценить глаза. Ценить голос. Потому что это — единственное, что связывает человека с реальностью. Без них человек — просто призрак в машине из костей и мяса» 10 из 10 (за самый страшный фильм ужасов, в котором нет ни одного монстра, кроме нас самих).
