ПАЦАНЫ В БЕТОННОЙ БАНКЕ, ИЛИ КАК ВЫЖИТЬ НА КОММУНАЛЬНОЙ ПОЛЯНКЕ
Ржавая грузовая клеть рвётся вверх сквозь кромешную тьму со скрежетом, от которого, кажется, сейчас вылетят пломбы из коренных зубов. Внутри — задыхающийся от паники пацан, барахтающийся среди бочек и визжащих свиней, выблёвывающий в темноту остатки своих стёртых нейронных связей. Он не помнит ни лица матери, ни своего имени, ни того, какого чёрта его засунули в этот удушливый механический гроб. Двери с лязгом разъезжаются, и в глаза бьёт безжалостный свет, выхватывая из мрака толпу чумазых, одичавших малолетних арестантов. Добро пожаловать в Глэйд, салага. Стартовый тупик оформлен с хирургической, почти садистской эстетикой заброшенной промзоны. Никаких тебе услужливых голографических инструкций, никаких закадровых монологов, разжёвывающих правила игры. Только голая земля, кустарный крестьянский быт и исполинские, поросшие плющом бетонные стены, наглухо запирающие эту ферму гормонального отчаяния. За стенами дышит смерть — Лабиринт. Исполинская механическая мясорубка, которая каждую ночь сдвигает свои циклопические шестерёнки, пережёвывая в кровавую труху любого бедолагу, не успевшего вернуться до заката. Здесь нет места соплям и ванильным вздохам: выживание диктует сухой, армейский прагматизм, и в этом кроется главное, животное достоинство картины. «БЕГОВЫЕ ШЕСТЁРКИ И СТАРОСТЫ В ТРЕНИРОВОЧНОЙ КАТОРГЕ» Сыскная моторика заставляет первым делом изучить местную фауну. Эти оборванцы умудрились выстроить хрупкую, пахнущую навозом и потом экосистему на самом краю преисподней. Держит этот балаган Алби (Амл Амин), самопровозглашённый пахан пионерлагеря строгого режима. Он вбил в головы секты малолетних аграриев три железных правила, потому что кристально ясно понимает: демократия в запертом бетонном ящике за пару дней мутирует в поножовщину. За его спиной хромает Ньют (Томас Броди-Сангстер), голос рассудка с повадками списанного в утиль британского аристократа, случайно забредшего в притон. Его изувеченная нога — лучшая немая улика того, что местная гравитация безжалостно ломает кости всем, кто пытается прыгнуть выше установленного архитекторами потолка. Но самый ценный фигурант в этом террариуме обречённых — Минхо (Ки Хон Ли). Главный бегун, полевой картограф, чья ежедневная рутина заключается в том, чтобы соваться прямиком в пасть дьяволу. На его лице отпечаталась такая въедливая экзистенциальная усталость, словно он голыми руками замешивал раствор для этих проклятых стен. Парень тащит на себе всю безнадёгу местной разведки, каждое утро шнуруя ботинки с чётким осознанием: его забеги — это просто бег лабораторной крысы в колесе, которое лениво крутит невидимый наблюдатель. А на самом социальном дне копошится Чак (Блейк Купер), трагичный пухляш-талисман, ходячее воплощение обречённой невинности в этой скотобойне. Его присутствие выкручивает нервы, напоминая каждому, что они всё ещё дети, выброшенные на помойку неизвестности. РЕАКЦИОННАЯ МОРДА БЮРОКРАТИИ В ЛИЦЕ ГАЛЛИ И вот в эту сбалансированную, но гниющую изнутри систему впрыскивают свежий реагент. Томас (Дилан О’Брайен). Ходячий катализатор хаоса, парень с шилом невероятных размеров, физически не способный покорно ковыряться в навозе до конца своих дней. Его агрессивное любопытство — это инстинкт хищника, почуявшего спасительный сквозняк в герметичном склепе. Естественно, законы физики требуют противодействия, и им ожидаемо становится Галли (Уилл Поултер). Вскрытие этого антагониста показывает потрясающую клиническую картину. Галли вовсе не карикатурный злодей с маниакальными планами. Он — цепной пёс укоренившейся догмы, наглухо травмированный функционер. Его агрессия — это просто защитная реакция, толстая броня, выкованная из животного ужаса перед неизведанным. Он искренне предпочитает гарантированную, стабильную пайку в знакомой тюрьме любым призрачным шансам на свободу, где тебя неизбежно намотает на ржавый шип. Поултер отыгрывает эту зашоренную, потную ярость феноменально, с лицом человека, который регулярно жуёт битое стекло на завтрак. Их стычки с Томасом — это блестящая, грязная бытовая поножовщина между слепым консервативным инстинктом самосохранения и суицидальной жаждой пробить лбом несущую стену. «Я с самого начала питчил этот проект как смесь 'Повелителя мух' и сериала 'Остаться в живых'» © Уэс Болл — Режиссёр «БАБА С НЕБА УПАЛА — ЛОГИКА СЦЕНАРИЯ ПРОПАЛА» Пружина конфликта сжимается идеально, саспенс густеет так, что его можно резать тупым тесаком, ты уже готов аплодировать этой брутальной изоляции... и тут в Глэйд скидывают девку. Тереза (Кая Скоделарио). Именно в этой кардиограмме сюжета сценарий покрывается гнойными нарывами. Она вываливается из лифта не как интригующий элемент, а как чугунный сценарный костыль, притащив с собой в кулаке записку и волшебный шприц с синей жижей. Амнезия, изначально служившая мощным атмосферным приёмом, внезапно деградирует до уровня дешёвой отмазки. Применяем элементарную дедукцию и смотрим на общую картину: некая теневая организация отгрохала циклопическую, антигравитационную мегаструктуру из бетона и стали, потратила космические бюджеты, наплодила биомеханических монстров... и всё это великолепие возведено исключительно ради того, чтобы замерять химию мозга у кучки испуганных подростков? Вы серьёзно? Ржавое ведро на голове, голодная крыса в штанах и паяльная лампа в тёмном подвале дали бы те же самые гормональные всплески и данные об уровне стресса при нулевых капиталовложениях. Логика мироустройства осыпается радиоактивной пеплом, как только создатели пытаются с умным видом объяснить экономический и научный замысел своего изощрённого кукольного театра. «ХРЯСК МЕТАЛЛА И БЕТОН, ПАЦАНЫ БЕРУТ РАЗГОН» Но весь этот холодный скепсис моментально вылетает в вентиляционную трубу, когда наступает ночь. Уважение к уликам требует безапелляционно занести в протокол: сам Лабиринт — это монументальный шедевр индустриального садизма. Когда гигантские бетонные створки с утробным, сейсмическим грохотом смыкаются, отрезая зелёный оазис от внешнего кошмара, ты кожей ощущаешь многотонный вес этих переборок. А местная фауна — гриверы — это не просто ленивая пиксельная слизь, сгенерированная на компьютере. Это лязгающий, пульсирующий, влажный кошмар из исколотой плоти и ржавого металла. Их омерзительный скрежет по каменным плитам звучит так, словно тупую бензопилу пытаются завести, засунув её в стальную трубу с гвоздями. Динамика погонь в сужающихся коридорах снята с таким первобытным, пульсирующим драйвом, что ты намертво забываешь о сценарных пробоинах. Ты просто задыхаешься вместе с героями, ловя ртом спёртый воздух, молясь, чтобы смыкающиеся стены не превратили тебя в кровавый блин. Режиссура выстраивает потрясающий, рваный ритм выживания, где каждая найденная микродеталь — вроде загадочного металлического цилиндра с мерцающей цифрой «7», выпотрошенного из брюха твари, или примитивного макета секторов, вырезанного палкой на пыльном полу в лесной хижине — работает как безотказный спусковой крючок для следующего отчаянного рывка во мрак. 7 из 10
