Усы в Венеции намокли, а призраки от страха сдохли
Знаете, как Кеннет Брана, он же режиссёр и наш бессменный усатый Эркюль Пуаро, выбивал из актёров неподдельный ужас на съёмочной площадке? Этот театральный садист тайно заминировал декорации: двери захлопывались с пушечным грохотом, а люстры рушились в сантиметрах от голов без единого предупреждения. Он буквально превратил съёмки в комнату страха, чтобы зафиксировать настоящие, животные вздрагивания своих звёзд. Эта извращённая производственная деталь — идеальный ключ к пониманию картины. Перед нами не просто очередной стерильный детектив в твидовом пиджаке. Это эксперимент по расшатыванию психики, где режиссёр с садистским упоением ломает хребет классической дедукции, бросая её в венецианскую мясорубку. «Пенсия для гения — это просто стадия гниения» Стартовый расклад бьёт наотмашь своим экзистенциальным тупиком. Великий Пуаро спёкся. Он променял серые клеточки на выпечку и забаррикадировался в палаццо, наняв бывшего копа Витале Портфолио (Риккардо Скамарчо) швырять назойливых просителей прямиком в мутные воды канала. Гений добровольно гниёт заживо в городе, который сам медленно уходит под воду. Это бетонное состояние апатии пробивает лишь Ариадна Оливер (Тина Фей) — циничная писательница, алчущая нового бестселлера. Она швыряет детективу наживку в виде спиритического сеанса, который он обязан разоблачить. Щелкает ловушка тщеславия. Усатый мизантроп садится в гондолу и плывёт сквозь промозглый хэллоуинский туман к проклятому дому. За спиной захлопываются кованые ворота, а вместе с ними исчезает и любой шанс на отступление. Дальше — только мёртвые дети, ядовитый мёд и кромешная тьма. «Сброд в палаццо собрался, каждый с крышей распрощался» Картина нашпигована восхитительно поломанными ублюдками, каждый из которых заслуживает отдельной камеры в дурке. Ариадна Оливер — это литературный паразит в элегантном платье, готовый высасывать чужие трагедии ради гонорара. Она смотрит на трупы исключительно как на удачные повороты сюжета. Медиум Джойс Рейнольдс (Мишель Йео) выдаёт мастер-класс театрального мошенничества, превращая скорбь богатой хозяйки дома Ровены Дрейк (Келли Райлли) в звонкую монету. Но настоящий праздник патологии — это семейство Феррье. Доктор Лесли Феррье (Джейми Дорнан) представляет собой дрожащий кусок посттравматического желе. Война выжгла его душу, оставив лишь оболочку, которая ежесекундно ждёт разрешения сдохнуть. Его сын, Леопольд Феррье (Джуд Хилл) — жуткий гибрид пятидесятилетнего налоговика и ребёнка, хладнокровно диагностирующий психозы взрослых за томиком Эдгара Аллана По. Добавьте сюда экономку Ольгу Семинофф (Камилль Коттен), утрамбовавшую свою маниакальную вину под толстый слой религиозного фанатизма, и вы получите идеальный террариум. «Эркюль Пуаро решил спрятаться от мира. Он думал, что закончил с преступлениями, но преступления не закончили с ним» © Кеннет Брана — Режиссёр и исполнитель главной роли «Венецианская гниль — лучший спонсор ваших могил» Главный антагонист здесь — не человек с ножом. Это само палаццо, возведённое на костях чумных сирот. Здание дышит паранойей и сочится гнилой водой. Это монолитная Система коллективной травмы послевоенной Европы, где каждая тень в коридоре питается чувством вины живых. Место методично сводит с ума рационального бельгийца, подсовывая ему видения и заставляя сомневаться в собственном рассудке. Сверхъестественное здесь работает как идеальный растворитель здравого смысла. «Детектив дал слабину, логика пошла ко дну» Хирургическое вскрытие выявляет серьёзные сценарные нарывы. Картина отчаянно пытается усидеть на двух стульях: элегантного английского детектива и грязного итальянского джалло. Эта шизофрения убивает ритм. Тщательно выстроенный, липкий саспенс регулярно уничтожается дешевыми скримерами, словно продюсеры испугались, что зумеры уснут без резкого удара по ушам. Вторая фатальная осечка — экспозиционные рвотные массы. В моменты наивысшего напряжения персонажи вдруг начинают механически проговаривать правила проклятого дома, превращаясь из живых травмированных людей в ходячие страницы Википедии. Логика рассыпается, когда мистика грубо врезается в дедукцию, а развязка одной из ключевых арок выглядит так, будто съёмочная группа просто торопилась на последний вапоретто. «Камера косит, зрителя штормит и сносит» Отдельного поклона заслуживает оператор Харис Замбарлукос. Он снимает этот фильм так, будто сам наглотался галлюциногенов. Голландские углы выламывают перспективу до тошноты. Широкоугольные объективы искажают лица подозреваемых, превращая их в гротескные маски с венецианского карнавала. Камера буквально транслирует морскую болезнь и ментальный срыв главного героя, заставляя зрителя физически ощущать клаустрофобию запертого пространства. И всё это под нервный, царапающий мозг виолончельный скрежет композитора Хильдур Гуднадоуттир. Крик какаду на заднем фоне бьёт по нервам точнее любого ножа. Фильм эстетически безупречен в своей готической грязи. Вода капает, механические часы отсчитывают секунды до безумия, а выловленные из таза яблоки отдают привкусом разложения. Чистая логика — это отличный щит от реальности, ровно до тех пор, пока прошлое не постучится в вашу дверь холодными пальцами мёртвого ребёнка, требуя оплатить счета по двойному тарифу. 7 из 10
