КиноКакПоводПочему мужчины уходят за горизонт…
Колумб не искал неизведанное. Не уходил за новым. Не порывал с прошлым. Не искал счастья в неведомых землях. Он отправлялся за добычей. В Индию. По короткому пути. Он верил, что Земля в разы меньше, чем она есть на самом деле. Он был авантюристом. Но ему нужно было всё организовать. Нужно было быть убедительным. Собрать много денег. Набрать команду. Повести её в пустоту океана. Не дать взбунтоваться, когда плавание оказалось дольше, чем он уверял. Колумб должен был быть заразителен. Он должен был быть вожаком. Главным и единственным судьей для себя и тех людей, которых он обманул.
Он обманул всех — и короля с королевой, и матросов, и себя. Его обман изменил историю. Потому что это был не обман — это была мечта.
Да, он приманил всех, и себя в том числе, — алчностью и тщеславием — но это приманка была только для галочки — отписка для расчетливого, скучного бухгалтера, который живет в каждом разумном человеке и который правит богатеющими странами. Внутри же, в основании всего горел без-умный порыв — дурная жажда свободы — презрение к оковам страха, прижимающего нас к земле в рутине нашей пресной жизни.
Мечта всегда дурная и слепая — она не учитывает и не видит сотни опасностей — отмахивается от сотни очевидных для других трудностей — она прет напролом. И заканчивается крахом. В ста случаях из ста. Но сто первому вдруг почему-то везет. Но везет не так и не туда, куда он рассчитывал. Его мечта оборачивается другим, но на это другое он тоже соглашается. Потому что это по-прежнему его — его усилие, бывшее раньше мечтой, давшее свой плод, — выросшее, изменившееся стремление — его стремление — потому что родилось от него, хотя и обернулось оно не тем, что он допускал до своего сознания… Сто первый? А может тысяча первый? Где они сгинувшие по пути… кто их посчитает…
* * *
Тур яростно верил в себя. Он всем показывал, что он верит в себя. Он делал всё, чтобы доказать, что он верит в себя. В себя — т.е. в свой мир, который его, потому что он знает, что в нем и как; потому что до его прихода в этот мир, другие не видели этот мир в его очевидности — а он пришел и все объяснил и показал… а значит он на самом деле и есть хозяин мира.
Он, мальчишка, увидел пилу на льдине — и прыгнул за ней, потому что он же видит, что это легко, что мир такой, что он позволяет это сделать, что он в нем хозяин.
Он, выросший, добрался до последнего острова на Земле, чтобы дать всему не нем имена — как и положено владетелю рая. Чтобы его имя утвердилось.
Он, через десять лет, обязан был провозгласить перед всем миром, что он прав — что он не зря был в далеких землях — что он разглядел то, что до него не видели тысячи лет — потому что этот мир и эти тысячи лет — его.
Его самоутверждение как хозяина его мира — это и есть его добыча. Его Индия.
И к этому тщеславию, к этой гордыне приникли, как к источнику дарящему переживание истинной жизни, другие — те, кто не смог противостоять жажде утвердиться. Кто не смог усыпить свой дурной порыв…
* * *
Уходя в горизонт, мы идем за свободой.
После того как отброшены все объяснения для всех бухгалтеров, подводящих балансы мотивов, страхов, долгов и выгод; когда уже не нужно ни перед кем оправдываться — мы знаем зачем мы идем и идем вперед — мы идем, потому что мы свободны.
Мы уплываем в себя. Туда, где нас не будет дергать за ниточки мелочное чужое. Мы выпутываем себя из налипшей паутины суеты.
Мы стремимся к любви. Потому что любовь вблизи засыпает, меркнет, истончается. Зачем разрастаться и разрастаться в груди костру чувства, когда любимая вот она. Любовь просто греет. А еще есть быт, который замусоривает душу. Быт и постоянное столкновение с другим человеком, который всегда другой, даже если любимый… Но, чем дальше уходя в пространство, тем яснее в нас проявляется образ любимой — образ, мечта, грёза. И любовь разгорается вновь. Должна разгореться…
* * *
А что она? Та, которая остается?
Вначале они так мало отделяли себя друг от друга. Она проживала его стремления-труды-достижения как свои. Это ведь были и её стремления-труды-достижения тоже.
Но потом они вернулись домой, в свою страну. Наступила другая жизнь. Прошла война. Родились дети. Чередой шли заботы, заботы, заботы…
Написана книга, не написана, издана или не издана, получила известность или нет — это уже не её… Будет доказана теория мужа или нет — по самому большому счету для неё самой уже не важно — для неё — уже зрелой, уже матери двух детей — заботы и радости детей куда как весомее, чем все доказательства всех палеогеографических контактов всего мира…
Его книги, доказательства, подвиги, слава — для неё это уже его сокровища, не ёё.
Она еще любит и переживает… переживает так, что страх потери любимого раз за разом включает “работу горя” — раз за разом она проживает в себе его возможную смерть, себя в этой его смерти, судьбы детей в этой его смерти.
Потому проще бежать. Бежать от ранящей душу близости. Отдалиться, думая, что это не разрыв. И втайне надеется, что он все-таки прилетит, чтобы спасти их семью…
Но он не прилетит. Он сохранит их как сокровища в душе. Она и его дети будут всегда с ним в его свободе. Там, где его чувства пребывают в кристальной чистоте. Вне обжитой реальности. В его мечтах наяву…
P.S.
На всякий случай: Тур в фильме 2012 года и Тур Хейердал (1914-2002) — это не одно и тоже. Тур в фильме — это герой фильма — не больше, но и не меньше…
А фильм хорош. Но после него нужно обязательно посмотреть фильм самого Хейердала «Кон-Тики» 1949 года, который был удостоен «Оскара». В нем так хорошо явлена сила Хейердала — его убежденность, его расчетливость, его ирония. Его фильм — предельно убедительная презентация победителя…
Но фильм 2012 обязательно нужен — чтобы понять: насколько сдвигающий историю порыв вожака не тоже самое, что уже остывающий, хотя и любящий взгляд со стороны — и насколько и тот, и другой взгляды в отдельности недостаточны, чтобы понять… Как не можем понять ни мы сами себя, ни другие нас. И эту разорванность никогда не сшить.
