Александр Попов«Ламповое» кино Джона Карпентера (часть 9)
Напоследок мы наконец-то подобрались к наиболее впечатляющему хоррору Карпентера «В пасти безумия», картине столь многослойной и симптоматичной для своего времени, что просто удивительно, как она оказалась непонятой большинством критиков и зрителей (один взбешенный отзыв Сергея Кудрявцева чего стоит). Так уж получилось, что в 1990-е, ставшие для Карпентера наиболее «жидким» на шедевры десятилетием, он снимает свой «опус магнум», концентрат всего своего творческого метода, подводящую своеобразную финальную черту под всей его фильмографией. «В пасти безумия» - лента чрезвычайно важная для всей эры постмодерна, несущая на себе как клеймо несколько его характерных родимых пятен, с годами проявляющихся все больше.
Во-первых, это восприятие мира как текста, написанного больным, безумным Творцом, размытость границ между искусством и жизнью, вымыслом и реальностью, безумием и нормой. Во-вторых, фильм Карпентера понимает жизнь как царство постсекулярного иррационализма, отменяющего как научный рационализм, так и традиционные религии, и ввергающее человека в рукотворный хаос, сотворенный им самим и всем предшествующим развитием цивилизации. В принципе простая история циничного и пронырливого страхового агента попавшего внутрь романа ужасов, постепенно меняющего сознание и размывающего границы реальности, в руках Карпентера становится притчей о творении человеческих рук, постепенно выходящем из-под контроля своего творца. Более того композиционная закольцованность дает постановщику возможность максимально запутать зрителя, склонного отделять вымысел от реальности.
Намеренное игнорирование зрительских ожиданий превращает «В пасти безумия» из второсортного хоррора, которым он прикидывается (прежде всего, в плане спецэффектов), в философскую драму о невозможности человека контролировать создание своих рук – цивилизацию, текст, им созданный и обернувшийся против него. Еще Сартр писал о неустранимом, диахроническом отчуждении между творцом и творением, независимости творения от творца и обращенности против него. В отношении рассказываемой Карпентером и его сценаристом истории это вполне применимо. «В пасти безумия» - постмодернистское произведение искусства не только на концептуальном, но и стилевом уровне, ибо режиссер умело смешивает жанры, массовое и элитарное, но и, что особенно важно, рефлексия о постмодернизме, как приговоре культуре и цивилизации.
Сползание постмодернистской цивилизации в пучину иррационализма и безумия в фильме объясняется сверхпопулярностью книг некоего писателя Саттера Кейна, в котором лишь читатели-новички в жанре ужасов видят Стивена Кинга. На самом деле (и в картине Карпентера это прямо показано через образы чудовищ) Саттер Кейн – это Говард Филипс Лавкрафт, чтение которого действительно способно свести читателя с ума, столь оно концентрированно в своей жути. В ленте Карпентера Кейн показан как апостол новой веры, того самого хаоса, той иррациональной тьмы, которая надвигается на западную цивилизацию, отказавшуюся от научного и религиозного мировоззрений. Ведь постмодернизм, как состояние культуры и искусства, со своим тотальным агрессивным смешением всего и вся, со своим отказом от поиска метафизического смысла, есть, ни много ни мало, новая религия масс.
В этом смысле картина «В пасти безумия», снятая аж в 1994 году, оказалась пророческой в плане изображения всеобщности эпидемии онтологического и нравственного дисбаланса, обернувшегося сумасшествием, проявляющемся в общественной легализации откровенных девиаций. Что же касается самого Джона Карпентера, то после этой ленты он снял лишь один неплохой боевик «Вампиры», который мы уже разбирали, и на долгие годы замолчал как философ и антрополог, выпуская на экран лишь откровенно халтурные и пустые коммерческие поделки.
Подводя итоги, можно смело констатировать, что в своем жанре – фильмах с малым бюджетом, так называемых лентах «класса Б» в 1970-1980-е Джон Карпентер был непревзойденным мастером, умудряясь создавать непустое кино фактически «на коленке», из ничего, подобно своему кинематографическому учителю Сэмюэлю Фуллеру. Более того, как и Фуллер, он был, используя терминологию Скорсезе, «режиссером-контрабандистом», проносящим социально взрывоопасное содержание и нестандартные философемы во вполне коммерческой обертке. И не так уж важно, что еще живой Карпентер, поставив ряд слабых картин в конце своего творческого пути, отошел от дел: в глазах преданных поклонников и истинных синефилов, любящих отыскивать бриллианты в горах коммерческого хлама, он так и остался легендой.
