2534499Недоумение смерти, или «очередное дао американского постмодерна»
Книгу американского автора Делилло, по которой поставлен фильм, можно назвать и антиамериканской по духу, и антикапиталистической. Фильм Дэвида Кроненберга тоже сделан с намеком на бунт, деконструкцию и ниспровержение. В нем много бессмыслицы и обреченности. Неужели «миру конец»? Или все же шансы имеются?
У меня нет сомнений в том, что Дэвид Кроненберг снял социально заряженное, актуальное, протестное кино про нашу эпоху, про время. Понятно, что далеко не все воспринимают реальность подобно ему и не все живут в столь пышно разлагающемся, трупно-прекрасном мире, в каком проводит свой день, а заодно и остаток-останок жизни молодой финансовый гений, информационный стратег и киберденежный мешок (точнее, лимузин) Эрик Пэкер (Паттинсон). Но Кроненберг увидел свое время таким – вакуумно-пустым, финальным, «постчеловечным», мертвым словами, делами, мыслями и лишь галлюцинирующим (или притворяющимся) реальностью, жизнью. Почти как Триер в «Меланхолии», как в «Туринской лошади» Бела Тарр… Что ж, его история, его фильм, его право (заслуженное, к слову). Тем более что у него ПОЛУЧИЛОСЬ, пусть и не с таким внятным серьезом и злым великолепием, как у Триера и Тарра, которые смогли снять в полном смысле «последнее» кино и заодно скопом похоронить все человечество, оставив его без надежды и здравого смысла. Да и нездравого тоже.
Искусство – мощный способ сопротивления. Главное, пользуясь его неисчерпаемыми арсеналами, не свалиться в тенденцию, демагогию и тяжеловесно-прямую, как бронетранспортер, формулировку правды. Потому Жан-Люк Годар, гений неформата и протеста, раздражитель всех жирных, спящих и кушающих, сказал когда-то: «Не снимайте политические кино, а снимайте кино политически». Думаю, Кроненберг снял именно так, прибавив к политически злободневно звучащим лицам, мыслям и кадрам философические, сатирические и абсурдные.
Бесконечные монологи-диалоги, которые так затрудняют восприятие тем, кто, по здравой привычке, ищет смысл в словах, не только непонятные, но и неглавные в фильме. Их бессмысленная густота, их бездушная механика адекватно выражают интонацию, манеру и стиль времени сгущенной пустоты речей, отношений, притязаний...
Как полые камни, опустошая, падают вниз слова: власть, анархия, денежная единица (крыса, юань), киберкапитал, нанасекунда, компьютер, система, технологии, и, конечно, информация – «гребаное чудо» и «смысл жизни». «Жизнь… Она слишком современная», - сокрушенно произносит Диди Фанчер (Ж. Бинош). Сокрушаться есть о чем. В слишком современном не бывает вечного. Либо вечное становится его пафосным, «пригламуренным» украшением, теряя смысл, зов и свет. Помните, как Эрик уговаривает Диди помочь приобрести часовню известного художника-архитектора? Для него святыня – и объект для выгодного вложения денежных «крыс», и способ обретения превосходства над другими («пусть купят и превзойдут меня!»), и очередная попытка возбуждения («мне нужно возбуждение в любом виде»), и синоним комфорта, что-то вроде комфортабельного лифта, в котором можно уединится, расслабиться (он говорит о лифте с музыкой: «лифт делает меня целостным»). Ни красоты, ни молитвы, ни Бога, ни самоотречения, ни чуда в этой часовне нет и не будет.
Все так идеально, все так системно, все так просчитано и причесано, так подконтрольно и возможно в мире Эрика! И сам он – вершина и апогей этого дивного мира. Но чем дальше недвижно едет его гроб на колесиках, т.е. лимузин, в котором он заживо (с комфортом и постоянными медосмотрами) похоронен, тем точнее вырисовывается, что в конце построенной им системы – ужас, крах и смерть, неподконтрольные его кошельку, его разуму, его власти и его шоферам-охранникам-аналитикам. На наших глазах происходит раздевание, «раскрахмаливание» образа. Тело постепенно освобождается от оков галстука и пиджака, разум – от оков уверенности и здравого смысла, эго – от оков тщеславия и капитала.
Истина – не норма, а «скандал», «анархия» всевозможных смещений и отклонений от нее. Мир не причешешь, не пригладишь и не подстрижешь никакой аналитикой, никакими прогнозами и «крысами». Смерть – тоже! Поэтому главные недоумения фильма – ассиметричный юань (я не смог понять юань), ассиметричная простата (а это опасно?), ассиметричные (так и не достриженные) виски – это все знаки генерального Недоумения Смерти, сигналящего о себе сквозь плотные завесы закрытых глаз, чувств, сердец и лимузинов.
Мир героя поначалу, кажется, полностью вычищен от смертности, изолирован от нее, как и от жизни. Непроницаем, словно лимузин и лифт (довольно сильные метафоры «детских пряток» от реальности). Но оказывается, что живая жизнь – рядом со смертью, в ее присутствии. В ней! Экстравагантное (т. е. символическое) избавление Эрика от охранника, безумная поездка в опасный район, где находится парикмахерская, а затем сумасбродный визит в дом, где живет его потенциальный убийца, лихо простреленная рука – свидетельства возвращения жизни к герою и героя – к себе настоящему – ассиметричному, неподконтрольному, смертному.
Если помните, почти также – через боль, страдание, потерю контроля и смерть, обретали себя герои «Матрицы» и «Бойцовского клуба». (Правда, в отличие от них Эрик больше хочет смерти, а не жизни).
Итак, пусть и со всякими шутками, прибаутками, взрывающими мозг и бесящими занудством диалогами, грибками и крысами Кроненберг на свой лад дает нам не только уроки абсурда (где «грибок» в роли учителя), но и уроки человечности – антинежити.
P.S.
На обсуждении я цитировала известного архитектора Моисея Гинзбурга, написавшего в начале советского времени книгу «Стиль и эпоха». Мысль такая: « Стиль и направление в искусстве определяет правящий класс». Т. е. когда этот класс прогрессивен, как, например, пролетариат (нормальное утверждение по тем временам), искусство тоже будет прогрессивным, словно «Броненосец «Потёмкин»», ну, а уж если класс упадочный и разлагающийся, искусство будет точно таким же – подгнившим, ведущим в смерть, а не в жизнь или светлое будущее. Дело не только в формуле «кто платит, тот и музыку заказывает», но и в ней тоже. Ключи от времени у тех, кто наверху, у тех, кто в лимузинах, в поднебесных «парижах», во дворцах безграничных квартир заказывает или навевает времени музыку, курс валют, мир, войну, правду, кривду… Вообще все. Включая затянувшееся коллективное самоубийство, о котором (в том числе) снял фильм Кроненберг. Чей смех похож на крик. В жизни очень много нежизни. Нежити. С этой точки зрения, абсолютно продуманной художественной стратегией видится отказ режиссера «расштамповать» известного благодаря «саге» актера Паттинсона, растворив в энергетике своего фильма (за исключением финальных сцен) его вампирскую, безжизненную ауру.
