Кто сделан из камня, кто сделан из глины
У Кортасара есть рассказ 'Дальняя' - о благополучной аргентинской сеньорите, преследуемой странными полугрезами-полуснами: ей кажется, что она, живущая в богатом предместье Буэнос-Айреса, играющая в теннис, бридж и фортепианным дуэтом с одобренным родителями женихом - не настоящая она. Настоящая живёт в иммигрантском квартале одного из центрально-европейских мегаполисов, страдает от нищеты и побоев полулюбовника-полусутенера и каждый день ходит к Дунаю в надежде встретить настоящую себя, согретую солнцем теплых стран, пропитанную ароматами глициний и свежесобранного, свежесмолотого кофе. В конце концов девушки встречаются между Будой и Пештом, на мосту, обнимаются и возвращаются каждая - в своё настоящее тело: сеньорита чувствует слякотный холод в рваных туфлях, иммигрантская бродяжка - ласку кашемира на загорелой шее... Если верить опубликованным отрывкам из дневников, именно этот рассказ вспоминала Изабель Аджани, вернувшись с одной из рядовых роденовских выставок в Люксембургском дворце. Настоящую себя Аджани внезапно увидела на незаметном, плохо сохранившемся снимке одной из пассий мэтра, подписанном 'Камилла, сестра Поля Клоделя, нашего прославленого поэта и политического деятеля, бывшая некогда скульптором, закончившая свои дни во время оккупации, в приюте для умалишенных'. 'Эта коротенькая сноска содержала для меня все возможные в моей вселенной грани трагизма: пристрастное забвение художника и его наследия в пользу куда менее яркого родственника, предательство со стороны семьи, холодное равнодушие того, кого любила, а главное - агрессивное неприятие таланта миром, в изображении красоты и ярости которого талант был более прочих бескорыстен. Я поняла, что моя миссия - извлечь Камиллу Клодель из пыльной кладовки академического хлама и по возможности воздать ей должное - уже моими собственными художественными средствами', - писала Аджани Дзефирелли, на которого надеялась как на потенциального режиссера своего проекта. Сотрудничества с Дзефирелли не получилось, командование принял Брюно Нюиттен, известный, главным образом, как оператор, но фильму это парадоксально пошло на пользу: Изабель Аджани удалось, ни на кого не оглядываясь, воплотить в нем все задуманное и загаданное, начиная с хронометража и заканчивая кастингом. Во многом благодаря целокупности авторской идеи, 'Камилла Клодель' Нюиттена-Аджани стала непревозойденным по сей день образчиком байопика на тему изящных искусств, едва ли не единственным вообще фильмом, убедительно и стилистически адекватно изобразившим служение и сгорание художника. Аджани в 'Камилле Клодель' сделала маленькое, очевидное, но удивительным образом провороненное корифеями до неё открытие: изобразительные средства фильма о той или иной области искусства должны быть максимально приближены к эстетике этой области искусства. В раздельной чёткости лучей и в чадной слитности видений всегда над нами - власть вещей с её триадой измерений. Визуальный ряд фильма о скульпторе должен стать предельно вещественным, вещным даже. А потому беломраморные руки Аджани мнут, теребят, нежат глину, ломают, отёсывают, оглаживают гранит, режут, гранят, дробят и собирают яшму. Подол её платья вечно заляпан грязью, богатые волосы - осыпаны известкой, предплечья изрезаны резцом, ноги натружены многочасовым стоянием в выстуженном мастерской. Она тягает, ворочает, таскает многокилограммовые глыбы, каолин - в подоле, гипс - в ридикюле, обломки статуй - в балюшоне. Её творчество конкретно, физически многотрудно, осязательно ощутимо. На его фоне лжива и неприлична любая метафора, любое 'дроби, мой гневный ямб, каменья!' Собственно, в эту работой взрыхленную, потом политую почву и падает роковое зерно конфликта Клодель с миром: власть над пластической сущностью вещей, приобретенная мастерством и одержимостью, зовет к созиданию мира собственного, лучшего, чистейшего, не отягченного первородным грехом. Молодая Камилла воспринимает свои побегушки у Родена во время работы над 'Вратами ада' как очищение, избавление экзорцизмом от душевных уродцев, накопившихся за недолгий, но уже покалечененный обыденностью век. Воссоединение с единственным, кто близок ей строем мыслей и особой поцелованностью божьей - это врата из её персонального ада скользких тварей, ревущих от сознания бессилья, поскольку на плечах у них - ещё не появившиеся крылья. Камилла - окрылена, плоть её, по молодости, непритязательна и не взыскует ничего, кроме любви. Всё бренное ей нестерпимо скучно, ей всё жальче размениваться на дрязги, интриги, амикошонство, униженный поиск меценатов и покупателей, завистливо-корыстный интерес к тому, что делают коллеги: её жизнь утончается, уточняется, кристаллизуется - мастерская, глина, натурщик, вечерняя усталость, бархатное тепло камина, Роден. В какой-то момент её мир самозамыкается, закрывая ей последнюю лазейку вовне... Аджани не боится прямо заявлять, что по масштабу дарования её Камилла Клодель многократно превосходила Родена - тяжеловесно-волатильного, привязанного к времени, месту, конъюнктуре, колебаниям уровня Сены и курса франка, смерти Гюго и открытию Суэцкого канала, Родена по-французски практичного, жуликоватого, трусоватого, совершеннейшего буржуа богемы, предпочитающего жить с трухою гипсовой после мраморов Каррары, ибо так - спокойнее. Сумевшего, да, всем девятнадцатым столетьем упасть на гулкий тротуар. Тогда как Камилла Клодель сумела восстать из забвения, той темноты, что окончательнее смерти, возродившись в чертах француженки прелестной.
