flametongueНе та Лолита
О, как можно?.. Есть ли в мире хоть один человек, способный перенести на плёнку это? Отчаянье, стыд, слёзы нежности. Игралище бесконечных скорбей. Неуловимую, переменчивую, вкрадчивую прелесть. Адскую печь сосредоточенной похоти. Очарованный остров (зеркалистые отмели, алеющие скалы), где играют нимфетки, никогда не взрослея.
Скандальность «Лолиты» всегда бежала впереди паровоза (который обречённо гудел лишь о любви, о любви), едкий дым непристойности всегда застил глаза «добропорядочным» гражданам, строящим мир-труд-май и объединяющимся в ячейки общества. О романе, попавшем в список самых выдающихся произведений двадцатого века, принято говорить вскользь, принято говорить не так. Говорить о чём угодно – о красоте языка, о детальном воссоздании реалий, о яркости персонажей – но никогда не говорить о главном. И, конечно же, всегда добавлять, что главный герой аморален, низок, развратен.
Вот и версия Стэнли Кубрика напоминает робкую речь школьной учительницы перед вымахавшими за лето десятиклассниками: она вроде как и хочет рассказать им про «Лолиту», но уже знает, какими скабрезными смешками всё обернётся. Уже и сама краснеет, пытаясь подобрать нужные слова. Уже сожалеет, что это не Толстой и не Гоголь, благопристойные классики, несущие разумное-доброе-вечное. Уже начинает опускать важное и сдвигать акценты на второстепенное.
«Не так» начинается с первой же сцены: Кубрик открывает фильм почти тарантиновским диалогом-перестрелкой, сея псевдо-интригу («За что он его?..») и вальяжно позволяя Питеру Селлерсу выдвинуть своего персонажа на передний план. Экранный Клэр Куильти действительно вышел куда ярче своего «бумажного» варианта: он остроумен, говорлив и пластичен. Мгновенно перевоплощаясь из одной ипостаси в другую, он, тем не менее, сохраняет легко узнаваемую харизму. Проблема лишь в том, что Селлерс всухую обыгрывает Джеймса Мэйсона, и Гумбольт Гумбольт, многострадальный рассказчик и главный герой, выглядит на его фоне нерасторопным увальнем.
Вообще, добрая половина фильма отдана вспомогательным персонажам: Куильти, Шарлотте и т.д. Режиссёр не торопится вводить в повествование Лолиту, потчуя зрителя комичными зарисовками «о нравах современного общества». И это всё, конечно, забавно и замечательно, но уж слишком напоминает водевиль. Если Набоков порой и заигрывал с шаржами, то скорее от скуки. Кубрик же прочно соединяет фарс с основной сюжетной линией, отчего главные герои не вызывают никаких эмоций, кроме лёгкой ухмылки.
Подбор актёров на ведущие роли вообще ставит в тупик. Джеймс Мэйсон больше похож на мешок картошки, тихо гниющий в углу, чем на мужчину, терзаемого вожделением. Мало того, что режиссёр не посчитал нужным раскрыть его прошлое («Не оттуда ли, не из блеска ли того далекого лета пошла трещина через всю мою жизнь?») или хоть как-то обозначить нетрадиционные наклонности, так актёр и сам не особо старался передать всё многообразие чувств, охватывавших героя. Его тяга к Лолите кажется естественной, а никак не запретной. Ну какой мужчина устоит перед молодой, стройной девушкой?.. Да-да, девушкой, не девочкой. Хоть Сью Лайон на момент съёмок и было всего лишь четырнадцать, выглядит она на все семнадцать. В фильме заведомо не упоминается возраст Лолиты, однако, вряд ли кто-то спутает её с ребёнком. Несмотря на то, что есть в актрисе и «слегка кошачий очерк скул», и «тонкость и шелковистость членов», притягательна она половозрелой женской красотой, а не той таинственной нимфеточной прелестью, о которой писал Набоков.
Вторая часть фильма полностью посвящена Лолите и Гумберту, но показаны в ней лишь внешние события. Откровенных сцен в принципе нет, есть лишь намёки, объясняющие взрослому зрителю, что происходит, но не как, не почему… А ведь именно это «как» («огонь моих чресел, грех мой, душа моя») позволяет писателю взмыть над понятием «совращение малолетних», именно это «почему» («Я уверен всё же, что волшебным и роковым образом Лолита началась с Анабеллы») раскрывает в главном герое не просто влечения плоти, но и сердца. Набокову потребовалось триста с лишним страниц, чтобы охватить все моральные, плотские и чувственные аспекты «преступления». Кубрик, кажется, не тратит на это ни кадра. Что манит Гумбрета в Лолите? Мучится ли он угрызениями совести? Почему в финале готов принять её такой, какая есть? Что она сама, в конце концов, в нём нашла? Почему позволяла так обращаться с собой? Всем этим вопросам не нашлось места в двух с половиной часах повествования, зато его нашлось с избытком для комических эскапад Куильти и Гейзихи.
Конечно, в 62-м году невозможно было бы обойти требования цензуры, но Кубрик выдаёт спорные решения даже там, где нет никакого эротизма. Почему, например, открывая сборник стихов, Гумберт читает Лолите «Улялюм», а не «Аннабель Ли», хотя у Набокова были явные отсылки ко второму произведению? Зачем было закольцовывать повествование историей о Куильти и вообще придавать ему столько значения? Где во внутренней речи Гумберта хоть толика филигранной красоты, вложенной автором? Представленный Набоковым четырёхсотстраничный сценарий был использован режиссёром лишь постольку поскольку, да и позже писатель не слишком лестно отзывался об экранизации («the film is only a blurred skimpy glimpse of the marvelous picture I imagined»). И тут действительно непонятно, зачем Кубрику потребовалось экранизировать «Лолиту», если о бережном отношении к тексту речь не шла? Зачем связывать себя этими тремя слогами («кончик языка совершает путь в три шажка вниз по нёбу…»), ставшими притчей во языцех, если можно было снять комедию с Питером Селлерсом в главной роли? Неужто действительно, как школьная учительница, просто шёл «по программе»: «Заводной апельсин», «Лолита», «Сияние»?..
Как бы то ни было, мир об этом уже вряд ли узнает. Мир узнал других Лолит – тех, что скрываются под буквами ХХХ и разгуливают в синих чулках по песням популярных исполнителей. Что с цензурой, что без, набоковская Лолита по-прежнему живёт лишь на печатных страницах – в единственном бессмертии, которое может разделить с ней Гумберт Гумберт и впечатлительный читатель.
