SUBICДхаммапада*
«Неделание зла, достижение добра, очищение своего ума – вот учение просветленных»
Эта земля всегда была полна секретов. Крыша мира. Таинственная Шамбала. Загадочные пещерные города. Колыбель буддизма. В первофундаменте тибетской культуры сокрыт заветный образ воистину космического звучания – Далай-Лама. Здесь древние легенды неразрывны с будущим. Предание гласит, что воинство Шамбалы выиграет последнее сражение на планете с силами зла и невежества. И тогда придет мир и спокойствие. Но пока лишь это предание. И пока лишь маленький мальчик в бедном горном селении с удивлением смотрит на прибывших лам, показывающих ему диковинные предметы. Малыш еще не знает, что ему уготована особая судьба, особая жизнь, особый путь. Ему суждено возглавить и повести за собой не только целый народ, но и целую религию - восточное учение, проповедующее терпимость и милосердие.
Решив снять фильм о юных годах четырнадцатого Дамай-ламы, Мартин Скорсезе вызвал, мягко говоря, легкое недоумение у давних поклонников. «Кундуну» сразу же присвоили звание «нетипичного фильма» художника. Чтобы понять, что подвигло режиссера к этому шагу, стоит заглянуть в детство мастера. Скорсезе, словно герой романа Хейли «Детектив»: углубленно изучая религию и готовясь стать католическим священником, он стал сомневаться в основных доктринах и в итоге, почувствовав скептицизм в отношении церковников, выбрал себе другую стезю. Но не секрет, что гангстерские истории о славных парнях и злых улицах не что иное, как осмысление греха и искупления с перманентной одержимостью. В конечном итоге заложенные в раннем возрасте основы веры взяли свое: бровастый итальянец захотел поставить фильм о священниках. Не найдя должной кандидатуры среди клириков, Скорсезе заинтересовался судьбой лидера тибетского буддизма. Есть мнение, что режиссер снял самый личный фильм, внеся в проект собственные взгляды на милосердие и сострадание. «Кундун» словно реверс «Бешеного быка» - умиротворенная мудрость, проповедующая доброту, противопоставлена той первородной примитивной силе, которая разрушает самого себя и все вокруг. Именно поэтому, не стоит видеть в полотне обычный голливудский байопик. Также не стоит считать, что Скорсезе стремился продемонстрировать религиозную скандальность, как в так называемом Евангелии от Фрейда - «Последнем искушении Христа».
Уже в самом начале, проворачивая камеру вдоль своей оси, режиссер погружает нас в медитативный транс, открывая этот мир глазами проснувшегося ребенка. И это не случайно: прибывшие в горное тибетское селение монахи увидят в еще маленьком мальчике новою реинкарнацию Будды. Неторопливый ритм фильма наделен метафорическим смыслом: древний ритуал разрубания на части умершего человека и скармливания его останков стервятникам сопровождается закадровой начиткой требований китайского правительства. Эта жуткая картина навевает недоброе предзнаменование опасности, ожидающей Тибет и самого Кундуна. Скорсезе верен себе: середина фильма, уже кажущегося тягучим и медленным, мгновенно наделяется конфликтом. Спокойный мир мудреца рушится, зрителей выводят из транса: китайский коммунизм шагает твердой поступью начищенными до зеркального блеска ботинками Мао. И здесь юный герой делится впечатлениями: образ жесткого правителя КНР складывается лишь из этих ботинок, от которых никак не может отвести взгляд Далай-лама, да искривленных в саркастической усмешке губ, холодно произносящих: «Религия – это яд». В этой ситуации тибетский правитель в фильме Скорсезе является камертоном человечности, стоически принимая вызов китайского Голиафа.
Скорсезе не стал прямолинейно демонстрировать расправы китайских властей. Виртуозно используя приемы монтажа, он все содеянные бесчинства отправляет в сны Кундуна. При этом мастер, будучи ценителем и знатоком мирового кино, элегантно оммажит: фонтан, бьющий алой кровью в бассейн с золотыми рыбками, отсылает к лентам Марио Бавы, а расширяющийся кадр с плачущим Далай-ламой посреди сотен убитых монахов напоминает сцены из «Унесенных ветром». Но эти страшные эпизоды, не оставляющие места для наивного благодушия, как упрек всем агрессиям на земле, открывают сущность буддистской проповеди. Открывает взгляды Далай-ламы. Финальные же двадцать минут фильма делают еще один поворот на сто восемьдесят градусов. Скорсезе создает не заключение ленты, а тибетскую оперу. Визуальный ряд, демонстрирующий тяжелейший переход путников через горы, - резервуар для проникновенной музыки. Отворяющие врата внутренних духовных начал в каждом зрителе вдохновляющие мотивы – мощный фон для мудрых изречений из самого энергетического места на Земле. Созданные из песка вычурные рисунки мандалы сменяются видениями Далай-ламы, понимающего, что его вчерашние спутники могут быть вскоре убиты. Но он не теряет надежды, глядя в подзорную трубу на родную землю, находясь вдали от соотечественников. Словно отпечатанные с рериховских полотен, виды тибетских гор освещены ярким чистым светом. Он смотрит и надеется, проговаривая про себя слова: «Я вернусь. Я, конечно, вернусь».
