Nightmare163Искра и тлен
Все чаще я по городу брожу.
Все чаще вижу смерть - и улыбаюсь
Улыбкой рассудительной. Ну, что же?
Так я хочу. Так свойственно мне знать,
Что и ко мне придет она в свой час.
Александр Блок
Он проделал долгий путь и открыл множество тайн. Его темные глаза привыкли видеть безутешное горе, надрывный плач и бессмысленные мольбы. Он достиг очередного поселения, наблюдал привычную картину хрупкого счастья и осознал, как же сильно устал. Бесконечный поток душ сквозь глухую стену и мрачный зал, полный свечей – это конечная остановка, дальше двигаться нет сил. Смерти пожалован тяжелый труд, и не привыкать к просьбам о помиловании очередного несчастного, чей цикл истек. Но эта ночь с нотами печальной элегии вместо звезд – особая, как и невеста, не успевшая женою стать. Ее слова, надрывные надежды, наивные мечты разносятся по залу, колыхая пламя свечей. Что ж, ей будут дарованы шансы на спасение любимого, такие же слабые, как неоперившееся чувство, и такие же отчаянные, как клятва вечной верности.
Из тлена небытия, из пустоты безвременья, окутанная в черные одежды Смерти с непривычным мужским лицом была создана притча, чей век уже скоро станет полным. Начало карьеры Фрица Ланга было ознаменовано прикосновением к теме бессмертия, как к чему-то трагичному и благословенному. Любовь сходится в неравном бою с самой погибелью, отдает ей партию за партией, но продолжает сражаться. Исход понятен заранее, тем более «Усталая смерть» плавно перетекает из баллады в сказку, полную чудес, но акцент на попытках невесты спасти хотя бы одну из заранее приговоренных жизней придает картине философское обрамление. Многообразие культур, задействованное Лангом, создает осмысление феномена любви, как рокового чувства. Увлекая девушку то на арабский Восток, то в средневековую Венецию, то в древний Китай, Смерть пытается внушить, что люди везде одинаковы, и везде легко открыты своим губительным страстям. По зловещей иронии судьбы, Ланг словно предвидел надвигающийся мрак на почти родную Германию. Поэтому лента стала первой не только в хронологии настоящих творений большого режиссера, но и первой в плодотворном, хотя и недолговечном по вине фашистов союзе с Теа фон Харбоу.
Каждая следующая неудача возвращает невесту к жуткой картине гаснущих свечей, и очередная отошедшая в мир иной жизнь – словно возвышающаяся все выше темная гора. В ее основании бесчисленное количество крестов, по которым легко проследить, сколь же короток на самом деле миг человеческой жизни. Тем удивительнее и прекраснее, что любой одинокий, обделенный, убогий, нищий и несчастный не готов уйти в царство теней прежде срока. Проводя Смерть и женское олицетворение любви по разным странам, культурам и народам, Ланг доказывает ценность жизни, сколько бы горестей каждой из них ни сопутствовало. Для режиссера понятие усталости – отнюдь не какая-то условность, но долг и вера остаются преобладающими. В мировом кинематографе впоследствии часто случалось, что роль Смерти была для актера либо пиковой, либо венчающей, но в случае с Бернхардом Гёцке получилось иначе – его союз с Лангом только начинал свою жизнь. Отчасти и поэтому в картине нет сводящей с ума жестокой неизбежности, но прежде всего ее нет благодаря верности – самому крепкому из людских качеств. Оно зажигает искру, которая способна разгореться до огромного пожара, и огонь этот не столько сжигает, сколько очищает. В душе не остается напрасных мечтаний, она приходит к своему концу и способна принять любую участь как заслуженную.
Одно из наиболее значительных проявлений немого киноэкспрессионизма «Усталая смерть» удачно сочетает в себе профессионализм исполнения с душевной доверительностью. Складывается впечатление, словно перед глазами оживают одна за другой легенды из какого-то очень далекого времени, когда люди жили одними чувствами и не знали других забот. Яркий подбор светофильтров гармонично сочетает реальность с традиционными представлениями о мире мертвых, а гигантская стена с проходящими сквозь нее душами приковывает взор как нечто неотвратимо-вечное, у чего всегда находится свой хозяин. В самой фигуре Смерти гармонируют такие основополагающие вещи, как непоколебимость и милосердие. Словно опытнейший игрок, чье воплощение нальется полнотой в бергмановской «Седьмой печати», владыка загробного царства способен проиграть лишь самому себе и при заранее продуманных обстоятельствах. Да и постоянно выигрывать, в конце концов - скучно. Трогательность картины кроется в разгадке помыслов Смерти, нахождении ответов на вечные вопросы, главный из которых: «На что способна настоящая любовь?» Ни дня, ни часа, ни вздоха. Попытки спасения исчерпываются одна за другой, час вечного расставания вот-вот наступит, но где-то под мрачными сводами зала свечей по-прежнему обретается надежда. Ее способен заметить не каждый, однако и любить так сильно, что без биения родного сердца и самому не прожить, смогут не все.
