КинопоискТы где-то рядом в небе
Мои любимые — призраки. Так же и с ним. Его любимые — тоже призраки.
Хана, Английский пациент.
Всё дело в том, что любимые – всегда призраки. Кто-то хватается за безответное чувство, не находя устойчивого стержня в себе самом и зыбкой жизни. Кто-то начинает любить, но знает, что влюблённость растает, как мираж, а обрастёт ли плотью этот пунктир по судьбе? Кто-то любит, но видит, что сегодня его любовь не то, что вчера, а завтра дело призрачное. Все мы пребываем в процессе потери; потеряв или не обретя, часто теряем или не обретаем собственную жизнь, каждый день общаясь с призраками несбывшихся надежд. Так что фильм Мингеллы, похоже, совсем не о том, о чём «Привидение» Цукера того же года выхода; это – не о походах с т ого света, это – об опасных свойствах наших чувств.
Алан Рикман позже в интервью перед камерой говорил, что в первый день съемок Мингелла, собрав всех, просто попросил «помогите»; напряжение отпустило, ибо помощь всегда радостна. Первый полнометражный фильм режиссёра, по собственному сценарию, с актёром, который после ещё тогда свежего «Крепкого орешка» стал невероятно знаменитым. Звезда одного взошла, звезде другого ещё суждено было взойти: впереди был «Английский пациент», трагедия большого размаха. «Верно, безумно, глубоко» - фильм камерный, фильм, созданный режиссёром-драматургом и одушевлённый актёром (до самого конца карьеры и жизни) театральным, не переигрывавшем, нет, но игравшем так, чтобы было видно, слышно, проникающе кому-то из дальнего ряда. Джульет Стивенсон, такая же необычная, нестандартная, с тем же знанием силы голоса, с тем же умением улыбаться по-особенному и ощущать лицом невидимый пух одуванчика, переменчивое дуновение эмоции, составила прекрасную пару. Первый фильм получился верным, немного безумным, и, безусловно, глубоким. Верным оттого, что никому не приходилось переступать через себя, оттого, что на площадке царило уважение, как опять же вспоминал Рикман, и уважение, вещь глубокая и основательная, отличная от простой химии, рядом не стоящая с суетой и выяснениями отношений, прошла нитью через всю историю. Безумным, совершенно безумным в фильме получилось то, что смерть стала основой практически комедии, комедии светлой, воспевающей жизнь и родство душ, безумным, но опять же верным и глубоким получилось это состояние абсолютной реалистичности фантазии и абсолютной волшебности реальной жизни.
На фильме так по-английски нет плёночки лоска, он шершав, непричёсан, как жизнь, в которой слёзы меняются на смех так часто, юмор так ненарочит, а мило-слабая женская отвага так похожа на оскал игрушечного кота перед крысой. Он словно мечта англичан пошутить на похоронах, где шутить нельзя; он – вечное человеческое «он бы не хотел, чтобы я», он – видео постмортем, которое не пугает и пугать не может, ибо любая подобная фотография была актом любви, не убивавшим живого рядом с мёртвым, но воскрешавшим мёртвого для последнего «прости». Фильм об умеющих играть полон музыки, фильм о светлых людях, не умеющих долго страдать, полон света, того света, с того неба, которое героиня-переводчица учит иммигрантку видеть и называть по-английски. По-настоящему темны только первые кадры; женщина, само одиночество снаружи и всё ещё вторая половинка внутри, выходит из преисподней метро, считает шагами верстовые столбы моста и верстовые машины по бокам темнеющей дороги, но уже крыльцо её дома освещено; а дальше свет будет любить героиню так же, как – затаённо-нежно – её знакомые мужчины, будет окружать линии тела и предметы спелым солнечным теплом. Приближающееся яркое красное пятно двери в обрамлении влажной от ночного света садовой зелени перетекает в пятно солнечного света, обрамлённого уже зеленью древесных верхов, дневным окном. Таких буквально экскурсионных следований камеры по самым красивым уголкам отнюдь и заведомо не пейзажных, не экскурсионных мест буде много, и их не замечаешь специально, они приходят и уходят словно сами собой, обыденно. Так и получается, что картина, как и женщина, красива только где-то «на третий пригляд». Все потом будут отмечать это особое привлечение внимания к красоте мира в фильмах Мингеллы; но после будут батальные полотна, а это – это этюд. Будут миры, а это – мирок.
С появлением в доме мёртвого дом оживёт, а потом и отпустит, как отпускает пленника крепость, эта странная крепость с вечно по забывчивости незакрытой дверью. Впрочем, она сама не могла быть долго закрытой, она, переводчик в английскую жизнь, переводчик в жизнь из смерти. Музыкант потеряла музыканта, но волшебница нашла волшебника. Камера в начале выделит, осмотрит, представит каждый предмет, но позже заставит забыть о мелочах, уступит речи, а фильм уступит место спектаклю. Классический, выпуклый диалог, словно снятый камерой со сцены крупным планом, диалог с музыкальными вставками, с опорными точками, на которых полагается аплодировать или замирать с выступающими на глазах слезами. Диалог, изредка прерываемый выходом и уходом за кулисы побочных героев. Театр, снова сменяющийся кинофильмом, в котором сцена приветствия из-за стекла тех, кто жив и нуждается в помощи, зарифмуется со сценой прощания тех, кто уже мёртв, и, к сожалению, не может помочь двигаться дальше. Пронзительным стихотворением всё закончится до финала, как началось после начала стремительным объятием. Но в памяти почему-то остаётся звучать совсем непричастная фильму, инородная строчка: сквозь пелену и пасмурную полночь спешишь ко мне на помощь, чтобы предупредить неверное движенье. Таково свойство любви: даже уходя, уступая, она никогда не проходит. И при этом неважно, стоят ли рядом с нами во невидимой плоти наши ушедшие, или же мы сами согреваем себя неумирающей памятью о них, логически завершая, как неоконченные повести, недосказанное ими.
Режиссёр и актёр теперь это точно знают, но нам не спросить.
7 из 10
