Великое молчание

Великое безмолвие Корбуччи

При явных провалах режиссуры, провисах в действии, операторской работе и прочих составляющих фильма, включая откровенно беспомощного в представленных декорациях Трентиньяна, данный вестерн недаром входит во все мыслимые топы жанра и всего кинематографа в целом. И даже упоминается самим Тарантино в списке самых значимых произведений кинематографа, от которых ведут отсчёт все чтивы и псы, джанго и восьмёрки. Странным образом Великое безмолвие по арифметическому закону умножения, через отрицание отрицания вновь вернулся к настоящему вестерну и великому кинематографу. Отвергая едва обретённые заслуги собрата по перу и тёзки Серджио Леоне, отметая ко всем чертям едва наметившиеся каноны классического спагетти-вестерна, Корбуччи ставит всё вверх тормашками, полностью смешав в колоде шестёрок и тузов, героев и негодяев, вестерн и антивестерн. В Великом безмолвии Корбуччи, как и в реальной, не киношной жизни, не быть торжеству справедливости и воздаянию по заслугам, ибо это противоречит самому смыслу бытия. Ведь настоящие герои не прикуривают в финальных кадрах свою извечную клиниствудскую сигару, а совершенно не по-киношному, и отнюдь не героически подыхают, корчась от боли, как герой Миронова в «Лапшине». И также не по-киношному навсегда пропадают в безымянных могилах, охраняя чужое золото (как в финале «Хороший, плохой, злой»). А на смену им приходят настоящие, не киношные «герои жизни», которым ничего не стоит выстрелить в спину, напасть бандой и избить дубинками безоружного, изнасиловать жену на глазах мужа и детей, подбросить наркотики неугодному журналисту, проголосовать за очередной бандитский закон. (И таки докурить ту самую злополучную сигару). И именно поэтому такие «настоящие герои» и берут весь банк. Бинго! Baddy Riggo, 02.09.2019

'Великое молчание' - один из вереницы спагетти-вестернов, снятых великим постановщиком Серджио Корбуччи, одним из самых выдающихся режиссеров в своем жанре. Самый яркий, запоминающийся, визуально красивый и реалистичный спагетти-вестерн среди всех своих собратьев. Можно долго иронизировать над тем, что главный герой фильма, загадочный незнакомец в шляпе, которого все персонажи фильма зовут Молчуном, немой, но перейдем сразу к сути, ведь этот самый далекий от классического стиля Корбуччи фильм. Да, это все еще спагетти-вестерн, с множеством элементов, присущих только этому жанру, но в фильме заложено куда более реалистичное повествование, нежели, например, в 'Джанго' того же Корбуччи. В 'Великом молчании' никто в одиночку не убивает десятки или даже сотни человек, расстреливая их из несуществующего в реальной жизни пулемета, спрятавшись за стволом дерева. Касательно смертей все сделано очень даже правдоподобно. Люди умирают от одного точного выстрела. Причем это касается не только второстепенных и эпизодических персонажей, обычно гибнущих пачками, а также основных действующих лиц, в отличии все от того же 'Джанго'. Сюжет фильма типичен для спагетти-вестерна тех. Жанр только зарождался, в ход шли самые простые истории, а более оригинальные идеи были реализованы чуть позже. Сюжет фильма представляет из себя все того же 'Телохранителя' Акиры Куросавы, перенесенного в сеттинг 'Дикого Запада'. Некий безликий стражник прибывает в город, захваченный бандами, терроризирующими городок, и начинает борьбу с этими самыми бандами. Еще один обязательный пункт: личность стражника обязательно должна быть засекречена, а его мотивы не раскрыты, чтобы придать фильму некий элемент таинственности. Главные герои 'Великого молчания', как и главные герои других спагетти-вестернов, остры на глаз и стреляют без промаха. В чем же тогда отличие данного фильма от остальных фильмов Корбуччи, спросите вы? Этот фильм не играет на контрасте суровости и легкомыслия, а просто рассказывает увлекательнейшую историю о противостоянии добра и зла, в лице двух охотников за головами. Это первый фильм Серджио Корбуччи, одной из главных особенной которого является визуальная красота. Потрясающие зимние пейзажи скалистых гор, провинциальных деревенек и городков, покрытых снегом, лесов, через которые кони, утопая в снегу, волокут на себе одиноких путников. Операторская работа действительно впечатляет, особенно если взглянуть на бюджет фильма, который у всех вестернов тех времен был невелик. За музыкальное сопровождение фильма отвечал великий композитор Эннио Морриконе, который собаку съел на саундтреке для вестернов. Он писал для Леоне и его 'Долларовой трилогии', писал для Корбуччи, а в настоящее время пишет для Тарантино, продолжившего традиции своих кумиров. Часть сцен из этого фильма явно вдохновляли Тарантино и Иньяритту на создание своих нынешних вестернов. При просмотре 'Омерзительной восьмерки' и 'Выжившего' непроизвольно ловишь себя на этой мысли. Итог: 'Великое молчание' - настоящая классика жанра спагетти-вестерн. Фильм, который ушел от стандартных канонов, привнеся в жанр свежести больше всех других вместе взятых фильмов. Шедевр, который вдохновлял и продолжает вдохновлять многих режиссеров на создание уже новых шедевров кинематографа.

Молчание=боль

«Великое молчание» Серджио Корбуччи при всей своей кажущейся простоте кинематографического изложения и жанровой принадлежности к типическим спагетти-вестернам таковым по сути своей является лишь отчасти, если не сугубо косвенно. Форма — Корбуччи соблюдена. Мексиканские дуэли, пыльные салуны, брутальные охотники за головами, роковые девицы из борделей — весь этот привычный жанровый антураж в картине Корбуччи наличествует, однако без избыточности, без упоения кровопускательным насилием и эксплуатационной жестокостью. Все в меру и практически низведено до состояния аскезы, тривиального минимума, просто чтобы фильм втиснуть в рамки дикозападной мифологии. Линейность сюжетного повествования искусно заменена Корбуччи множественными зигзагами метафор и изобретательной символической вязью, которая, впрочем, в картине дешифруется далеко не сразу, только к финалу позволяя подступиться к Истине. Ровная режиссура почти не прерывается контрастными сценами насилия; фильм будто застыл на границе жизни и смерти. Содержание победило форму. В «Великом молчании» грубая нить семантики творений Серджио Леоне искусно переплетается с новаторской синематикой как итальянского неореализма Висконти и Де Сики, так и французской новой волны Годара и Трюффо. Общность эта, впрочем, выражается не только на уровне кинематографического языка, в открытую полемизирующего с серджиолеоневскими спагетти быстрого приготовления, поданными под кровавым соусом, но и на уровне подспудных подтекстов и тем, которые Корбуччи затрагивает в своем фильме. Не «Чем жить?», а «Как жить». вот что в первую очередь волновало и итальянских неореалистов, и представителей новой волны, и этот же вопрос, близкий к риторическому, подхватил Корбуччи в своем «Великом молчании», сменив, впрочем, моральные акценты не в сторону витализма, пронзительного осознания жизни и ее ценности, а в сторону удушающего танатоморфоза, всепожирающей Смерти, подернув ее зыбкой дымкой тотальной меланхолии, истинной грусти и всеохватывающего сплина, экзистенциального горячечного бреда. Безымянным главным героям, но при этом не обезличенным, лишенным черт шаблонности и шелухи субъективности, была дана лицензия на убийство, право на смерть без сожаления и покаяния, и они бесспорно прекрасны в своем искусстве кровожадных смертоубийств, однако философия жизни и смерти у каждого совсем не одинакова. Инь и Янь, Свет и Тьма — это и есть Молчун и Локо. Локо — пример героя, подвергнувшемуся процессу тотального обесчеловечивания, омертвения души. В противоположность ему Молчун, для которого смертный приговор есть лишь высшим актом справедливости, расплаты за деяния, за которые и он готов каяться в дальнейшем. Они словно Ангелы Смерти вершат свой бесчеловечный суд как над праведниками, так и над всеми неправедными, преступившими и законы человеческого существования, и божьего бытия. Однако, являясь слугами Смерти, лишь в финале, в этой метафорической мексиканской дуэли, они начинают задумываться о собственной жизни. Но не поздно ли?

Классика спагетти-вестерна.

Брызги крови, падающие штабелями бандиты только от одного вида обнаженного пистолета, крики женщин ну и дальше по списку. Довольно линейный сюжет сталкивает двух охотников за головами. Интерес представляет место действия: не пыльная прерия, а заснеженная долина, видимо, где-то на Аляске или в Канаде. В остальном действия персонажей весьма предсказуемы и ожидаемы. Один из героев донельзя благороден и честен (Молчун). И в противоположность ему другой донельзя подл и бесчестен (Локо). Все помыслы и действия плохого достойны порицания, все действия хорошего достойны похвалы. Плохой плетет свою сеть, а хороший, как агнец безропотно идет на алтарь. У хорошего нет никакой запасной идеи, никакого хитрого плана. Прямолинеен. И глуп, к сожалению. Зато идей много у Локо, однако и он весьма предсказуем. Смущает извечная проблема со смыслом. Молчун идет на встречу с Локо, имея серьезные ранения, которые на 100 процентов гарантируют неуспех. И этим он, естественно, никого не сможет спасти. Хочется спросить: ну зачем? Жертва должна быть ради чего-то, а не ради самого факта жертвы. Есть у фильма и альтернативная развязка. Она на удивление мало, что меняет в общей идее фильма, выглядит достаточно натянуто, но хотя бы придает какой-то смысл концовке. Невозможно не обратить внимание, что Корбуччи, применяет уже испробованные им же сюжетные обороты, что тоже несколько разочаровывает. Треньтиньян к сожалению не дотягивает до Бронсона или Рэдфорда. Слишком по-французски нежен, не хватает брутальности. Кински его переигрывает, не в сухую, конечно, но с завидным отрывом. Ну а в целом фильм, наверно, заслуживает вашего внимания, если вам интересны вестерны. Крепкий середнячок. 7 из 10

В краю белого безмолвия

Снег ничего не стоит, как ничего не стоит человеческая жизнь в белом морозном аду Серджо Корбуччи. Снег ничего не стоит, но имеет так много общего с деньгами. Они не терпят слабых, окутывая их ничтожные надежды ложной пеленой спокойствия, сиюминутным теплом, а после - забирая жизнь. Они легко утекают меж пальцев людей с горячими сердцами и светлыми мыслями. Только кровь очередной жертвы на белой простыне природы выглядит якобы поэтично, а на деньгах - мерзким клеймом. Но велика ли разница, когда при свете молний все становится по-бутусовски ясным? За двумя убийцами - Молчуном и Локо не остается ничего, кроме багрового снега и тишины. Тишины мертвой. Уродливого совершенства, разрывающего барабанные перепонки фасцинирующим воем банши. Вечной дряни, видевшей уже всё и злорадно скалящей зубы в своей последней судороге, в уроборосовском цикле умирания и вокрешения при каждом обрывающем жизнь выстреле. И после финальной встречи двух убийц… Она опять встанет во весь рост, тисками сжимая головы выживших и раскалывая их, как перезревшие арбузы. Вечность случается. Брошенный жанру вызов слишком откровенен, чтобы просто его игнорировать или пытаться сравнивать молчаливое творение Корбуччи с чем-то еще. Умение прятать карты в рукава задвинуто на дальний план, бесстрашные и безупречные ковбои замерзают во льдах, а зрителя хлещут заиндевевшей походной перчаткой по лицу. Без жалости, без устали, без оглядки на нормы и традиции производства вестернов. Главные герои по-звериному бездушны, и касается это не только злодея Локо, но и Молчуна, которого тоже не назовешь Иовом, искупающим чужие грехи, как бы старательно к этому не вели. Психопат с лицом ангела, Клаус Кински смотрит в глаза молчаливому Жану-Луи Трентиньяну, и приходит осознание, что эти двое и есть война, ад и смерть. Триединство хаоса. Конфуций? Месть? Копать сразу две могилы? К дьяволу, когда натруженными руками продажных женщин можно вырыть одну - своему врагу. Когда химии между героями больше, чем было между головой Менделеева и его подушкой, то деструкционная сила режиссерской задумки вступает в диссонанс со здравым смыслом. Голубые бездонные глаза эталонного подлеца. Перерезанное в детстве горло Молчуна. Снег. Чувственный секс с отчаявшейся красавицей-вдовой, достойный кисти художника. Меховые шубы. Смерть. Отстреленные большие пальцы. Смерть. Голодная толпа. Ты дьявол, Локо! Отчужденность и вырождение. Музыка Морриконе. Озверевшие герильерос. Цивилизация? Пшик. Смерть. А снег... Он по-прежнему ничего не стоит, а лишь печально заметает следы бойни, созидая безмолвные могильные курганы.

Великая красота молчания

'Великое молчание' Серджио Корбуччи при всей своей кажущейся простоте кинематографического изложения и жанровой принадлежности к типическим спагетти-вестернам таковым по сути своей является лишь отчасти, если не сугубо косвенно. Форма - Корбуччи соблюдена. Мексиканские дуэли, пыльные салуны, брутальные охотники за головами, роковые девицы из борделей - весь этот привычный жанровый антураж в картине Корбуччи наличествует, однако без избыточности, без упоения кровопускательным насилием и эксплуатационной жестокостью. Все в меру и практически низведено до состояния аскезы, тривиального минимума, просто чтобы фильм втиснуть в рамки дикозападной мифологии. Линейность сюжетного повествования искусно заменена Корбуччи множественными зигзагами метафор и изобретательной символической вязью, которая, впрочем, в картине дешифруется далеко не сразу, только к финалу позволяя подступиться к Истине. Ровная режиссура почти не прерывается контрастными сценами насилия; фильм будто застыл на границе жизни и смерти. Содержание победило форму. В 'Великом молчании' грубая нить семантики творений Серджио Леоне искусно переплетается с новаторской синематикой как итальянского неореализма Висконти и Де Сики, так и французской новой волны Годара и Трюффо. Общность эта, впрочем, выражается не только на уровне кинематографического языка, в открытую полемизирующего с серджиолеоневскими спагетти быстрого приготовления, поданными под кровавым соусом, но и на уровне подспудных подтекстов и тем, которые Корбуччи затрагивает в своем фильме. Не 'Чем жить?', а 'Как жить'. вот что в первую очередь волновало и итальянских неореалистов, и представителей новой волны, и этот же вопрос, близкий к риторическому, подхватил Корбуччи в своем 'Великом молчании', сменив, впрочем, моральные акценты не в сторону витализма, пронзительного осознания жизни и ее ценности, а в сторону удушающего танатоморфоза, всепожирающей Смерти, подернув ее зыбкой дымкой тотальной меланхолии, истинной грусти и всеохватывающего сплина, экзистенциального горячечного бреда. Безымянным главным героям, но при этом не обезличенным, лишенным черт шаблонности и шелухи субъективности, была дана лицензия на убийство, право на смерть без сожаления и покаяния, и они бесспорно прекрасны в своем искусстве кровожадных смертоубийств, однако философия жизни и смерти у каждого совсем не одинакова. Инь и Янь, Свет и Тьма - это и есть Молчун и Локо. Локо - пример героя, подвергнувшемуся процессу тотального обесчеловечивания, омертвения души. В противоположность ему Молчун, для которого смертный приговор есть лишь высшим актом справедливости, расплаты за деяния, за которые и он готов каяться в дальнейшем. Они словно Ангелы Смерти вершат свой бесчеловечный суд как над праведниками, так и над всеми неправедными, преступившими и законы человеческого существования, и божьего бытия. Однако, являясь слугами Смерти, лишь в финале, в этой метафорической мексиканской дуэли, они начинают задумываться о собственной жизни. Но не поздно ли? 10 из 10