Высшая лига формирования абстракции под маской абсурдной комедии
После первого просмотра FLCL кажется, будто тебя самого сначала сбили мотороллером, а потом для верности добили гитарой. По крайней мере, это объяснило бы тщетность попыток разобраться в том, что тут вообще происходит. Шесть серий кажутся чистым аудиовизуальным аттракционом, в котором проносится ураган безумных персонажей и их невозможных приключений, за что сериал уже можно полюбить. Однако по-настоящему фильм расцветает только при попытках разобраться в его внутреннем устройстве. Дело это непростое, и лично я, наверное, в принципе не понял бы, что тут есть в чём разбираться, если бы в своё время не пытался вникнуть в работы Дэвида Линча и Сатоси Кона. Только поняв, как работает ассоциативная логика, удалось разобраться, как осознанно сориентироваться там, где никакие законы объективной реальности не работают. Этот сериал при всей кажущейся несерьёзности относится к высшей лиге абстракции, поэтому далее попытаюсь сформулировать базовые вводные для его самостоятельной интерпретации. Но перед тем как перейти к сути, обозначу ещё один полноценный смысловой слой, доступный только носителям японского языка и культуры. Местные песни великолепны и как фон, но их механический перевод говорит, что они невероятно созвучны с сюжетом. Скорее всего, именно они задумывались как своего рода проверочный слой, который прямо интерпретирует происходящее безумие. Второе — японские культурные особенности, на которых строится львиная доля полутонов. Например, суффикс «-кун» — обращение к младшему или равному, а «семпай» — к старшему, подчёркивающее авторитет. Бывшая девушка брата уважительно зовёт его «Тасуку-семпай», а героя истории — не по имени (Наота), а «Та-кун», то есть ласкательным прозвищем, образованным от имени брата. Само по себе оно не несёт негатива, но в связке создаётся показательный контраст: уважаемый, недосягаемый идеал — и его «замена». Этот уровень, разумеется, не заварен наглухо, как смыслы песен, но требует погружения в культуру, так как на уровне японского контента, по понятным причинам, никто не удосуживается пояснять такие моменты. Далее попробую сформулировать, что на самом деле скрывает эта история под слоями абсурда. Первое, что необходимо понять — где всё это происходит? Единственное, где подобное возможно — это так называемая «Внутренняя империя». Говоря проще — происходящее — одна большая симуляция внутреннего мира, свободная как от законов физики, так и от формальной логики. Но это не значит, что правил нет. В таком типе симуляции балом правит ассоциативная логика. Далее следует определиться с образами этой симуляции, которые можно разделить на три уровня проекций. Первый уровень — образы, имеющие реальные прототипы: родственники, друзья, знакомые. Это не реальные люди, а именно проекции. Эти образы похожи на реальных людей, но психика может наделять их любыми свойствами — вплоть до создания двойников, например хорошего и плохого папы одновременно. Второй уровень — «воображаемые друзья», т.е. образы, рождённые внутри империи. Они могут быть похожи на людей, а могут — на что угодно, от детских страхов до многомерных сущностей. Важно, что здоровая психика осознаёт разницу между этими уровнями проекций, но все образы для неё одинаково реальны. Кроме того, она способна порождать взаимодействия третьего уровня. Утрированно этот уровень можно назвать «сослагательным наклонением». К нему относятся гипотезы о том, что мог бы делать тот или иной образ и как они могли бы взаимодействовать между собой за пределами поля зрения носителя империи. Пример — сознание может тревожить встреча образа папы с Фредди Крюгером. Без понимания природы подобных взаимодействий может показаться, что в ряде эпизодов создатели в качестве сюжетного костыля применяют какой-то абстрактный взгляд бога — но это и есть буквальный взгляд бога, которым для данной симуляции является её носитель. Теперь понимая уровни, можно попробовать сформулировать кто здесь кто? Для этого надо обратиться к начальному состоянию империи и инициирующему событию. Зритель подключается к миру, пребывающему в шатком равновесии. Его изначальное статус-кво обусловлено отъездом старшего брата, после которого мир героя замер. Он гуляет с подругой брата, носит его биту, их комната превратилась в храм, где всё застыло в момент отъезда. Из проекций второго уровня выделяется разве что завод в виде утюга, который пока служит предвестником чего-то скорее непонятного, чем нового. В это «ничего не происходит» на всём ходу влетает ключевая проекция второго уровня — аватар гормональной бури по имени Харухара Харуко. Следом за ней в пространство внутренней империи из подсознания прорывается робот Канти, её полная противоположность. Они образуют ключевую пару: идеальный хаос против идеального порядка. На подобных парах держится вся история. Но если Харуко и Канти — это своего рода газ и тормоз, то остальные пары в большинстве своём — варианты возможного выбора героя. Подруга брата уже прошла то, во что вляпалась психика героя, и стала тем, кем может стать он. Одноклассница, столкнувшись с сопоставимым кризисом, приняла другое решение и получила другой результат. Эти и другие пары для психики героя — своего рода духи Рождества, показывающие варианты будущего. И тут мы подходим к главному — про что всё это? Главная подсказка — количество серий. Каждая соответствует стадии трансформации героя. Герой начинает с отрицания, но из меланхолии его буквально выбивает подкравшийся пубертат. Затем — гнев и игры с огнём. Затем — попытки торговаться, где проводником становится школьная подруга. Затем — депрессия и осознание неизбежности перемен. Это самая сложная фаза: метафорически умирает старая личность и рождается новая. А после приходит принятие новой реальности, где образы внутренней империи обретают гармонию. Вишенка на торте — шестая серия. Новую версию империи покидают те, кому пора её покинуть. Именно поэтому старые образы в ней взаимодействуют принципиально по-другому и именно поэтому финал так перекликается с началом. К сожалению, места хватило только на ключевое. За кадром осталось море мелочей — например, наруч Харуко. Вроде бы ничего принципиально не меняющая деталь, но когда пытаешься найти её пару и сформулировать смысл, обнаруживаешь такие внутренние согласования, что даже после двух просмотров хочется немедленно уйти на третий круг. И вот тут просыпается настоящая зависть к японским зрителям. Дело не только в том, что они слышат песни как прямой комментарий к происходящему, а не как красивый, но непонятный фон. Дело в том, что вся эта история рассказана на языке их культурных кодов, каждый из которых носителем культуры считывается мгновенно и не требует расшифровки. Для них это, наверно, аналог нашей классики, типа «Особенностей национальной охоты» или «Ширли-мырли», где только носитель культуры может осознанно прочесть то, что подразумевается между строк. Но даже того, что тут доступно головой, достаточно, чтобы возвращаться к этому безумию снова и снова. 10 из 10
