Евангелие от Анджея
Если есть стадо – есть пастух. Пока его нет, овцы послушно маршируют в загоне, а заместитель-главбаран в интервью рассуждает о морали и особенностях забоя немолчащих ягнят. Бывший налоговый инспектор - ныне молодой сотрудник «Эхо Ершалаима», жаждущий сенсаций, - Левий Матвей презирает деньги, но не гнушается искажать чужие, хоть бы и бараньи, слова, желая прославиться. Так, появление обычного человека в репортаже представителя древнейшей профессии преподносится как въезд в город - ни много ни мало – царя иудейского в сопровождении многочисленной свиты. Человека зовут Иешуа Га-Ноцри. Любимец экуменического жюри, Анджей Вайда не сотворил ничего нового. Бережный пересказ булгаковской версии оживлен переброской евангельских событий в ХХ век. Перенеся действие в социалистическую Польшу, режиссер перемешал культурологические слои в поисках актуальности. Славянское видение придало картине пикантности, достаточной для показа по телевидению одной из двух ранее существовавших Германий. Изюминкой стали прямые отсылки к Библии, найденные в булгаковском тексте, и поставленные с дотошной аккуратностью провинциального театрала. Многотысячные демонстрации, калькированные в новозаветные времена, будто пророчествуют о грядущих польских волнениях 1971 года. Знамения, предупреждающие о неотвратимом грядущем, разбросаны буквально по всему фильму. Но все это в далеком будущем. А пока история только начинается. Причиной самых известных в пределах ойкумены событий станут неаккуратные слова о будущем храме истины, оброненные Иешуа в беседе с неким Иудой из Кериафа за чашкой чая в кафе «Лас Вегас». Способ проявления гражданской сознательности, более известный в соцстранах как «донос», не останется без внимания властей. Телефонный автомат сразу выдаст положенные 30 сребреников, а на авансцену поднимется начальник Тайной Службы Афраний, в солнцезащитных очках обгоняющий моду на пару тысячелетий. Нарочитая театральность для Вайды является одним из способов передачи невербальной информации, порой дающей зрителю куда больше, чем сопутствующий видеоряду текст. Холеные девицы на галерке настраивают бинокли, дабы лучше рассмотреть сцену допроса. Клоуны дрожат в нетерпении, мечтая выйти на арену между актами. Слепые пастыри ведут слепых овец на заклание, пока допрашиваемый то ли издевается, то ли манихействует, нарекая всех «добрыми людьми». Дети вручают цветы генсеку Понтийскому, объявляющему приговор. Вороны кружат над городом, иудеи празднуют Песах. Режиссер продолжает метать бисер, а оператор выдает планы, длинные как воскрилия одежд первосвященников. Мотоциклисты сопровождают приговоренных к месту казни не под траурные марши, а под грохот бензовоза и стук отбойного молотка. Что ж, у рабочих свой крест. А на другом кресте один добрый человек мечтает о самолете и отказывается от узаконенной во всех религиях предсмертной сигаретной затяжки. Прямой репортаж с Голгофы не привлечет много внимания – сколько раз такое уже было? С каждым новым зрителей все меньше. Не придет Мария, не заплачет мать. Туристы сфотографируют очередного распятого и поедут дальше, по плану – лучший ресторан города. Предателя поймают на содомского живца и только потом умоют руки, а журналисты снова наврут – на этот раз о самоубийстве. Истерический пафос пройдет, и переродившийся Левий Матвей, разрываясь между обвинениями Бога в несправедливости и мольбами за невинно убиенных, разрисует майку в Плащаницу и поднимет свой крест. Дьявол убедится в очередной смерти и, вздохнув, пойдет отсыпаться перед новым рабочим тысячелетием. А мы продолжим ждать Мессию, не слыша надрывающего связки Метатрона. Быть может, прямо сейчас ведут на казнь очередного «доброго человека». Но рабочий день еще не кончился, а вечером будут гости. В конце концов, ведь завтра все повторится снова? Может, мы как раз будем чуть посвободнее?
